Персональный сайт

Честность не порок?

Berserk — Sat, 15 Aug 2009 21:11:01 GMT

В настоящее время в интернете бурно обсуждают Ольгино бывшее издательство "Крылов". Вот одна из статей, где наиболее полно обобщена вся суть проблемы. В оригинале статью можно прочитать, пройдя по ссылке. От себя добавлю лишь то, что на самом деле в издательстве "Крылов" (как это не забавно звучит) требования бывают гораздо мягче и к авторам прислушиваются (по крайней мере прислушивались) гораздо больше, чем там, где никаких громких заявлений не делают, но зато спокойно предлагают автором полностью отказаться от самих себя и от собственного стиля. Но они молчат, а "Крылов" высказался. По крайней мере это честно...

__________________________________________________________________

Вадим Нестеров

Криэйтором, Вава, криэйтором

Культура по четвергам: нашумевший меморандум издательства «Крылов» стал хорошим поводом поговорить о производительности труда и о его импотентности.

Несколько дней назад ведущий редактор издательства «Крылов» Василий Владимирский вывесил в сети текст, тут же прозванный «Меморандумом «Крылова» и вызвавший невиданные газовые выбросы в окололитературной среде. Вот он с несущественными купюрами:

Технические требования к авторам «Мужского клуба» издательства «Крылов»:

2. «Мужской клуб» крайне заинтересован в авторах, которые готовы работать в плотном контакте с редакцией, что предусматривает обсуждение синопсиса романа и рассмотрение каждой написанной главы на первом этапе создания произведения.

4. В «шапке» романа автор должен указать свое полное ФИО, псевдоним (если он есть), электронный адрес для связи (либо телефон), название произведения.

Точку в конце заголовка не ставят. Цитаты в кавычки не заключают.

5. Язык произведений — современный русский, без архаизмов, диалектизмов и злоупотребления любой терминологией. В произведениях серии «Историческая авантюра» допустимы не более 1–2 архаизмов на абзац.

6. Крайне не приветствуются подробные описания, не имеющие решающего значения для сюжета (устройство скандинавского драккара, схема сборки-разборки пулемета «максим», структура сословного общества Древнего Рима и т. п.).

7. Роман должен иметь только одну сюжетную линию и линейную структуру, больше действия, меньше рассуждений. Ретроспектива возможна, если является сильным драматургическим приёмом либо сюжетообразующим элементом, но лучше обойтись без неё.

8. Только один главный герой — в крайнем случае, с одним-двумя спутниками. Главный герой не погибает. Подругу героя могут убить, но не должны мучить и насиловать.

9. Наш герой — настоящий мужчина, решительный, уверенный в себе, харизматичный победитель.

Произведения о неудачниках не принимаются.

10. Роман, претендующий на публикацию, должен иметь следующую структуру:
● в первой главе происходит знакомство с главным героем (и его спутниками). Обосновывается способность ГГ разрешать возникающие проблемы и решительно действовать в острой ситуации. Персонаж должен быть психологически достоверным и убедительным (т. е. никаких студентов, внезапно становящихся великими воинами и могучими магами);

● действие развивается динамично, с резкими сюжетными поворотами через 1,5–2 авторских листа: в каждой главе герой выпутывается из очередной переделки и тут же попадает в следующую, из которой ему предстоит найти выход в следующей главе (см. классику приключенческой литературы: «Остров сокровищ» Р. Л. Стивенсона, романы Вальтера Скотта, Александра Дюма, Фенимора Купера и т. д.);

● по ходу действия герой наращивает «экспириенс»: концентрирует ресурсы, развивает способности, утверждает либо повышает свой статус в социальной среде, в которой оказался, ГГ заметно эволюционирует от начала к финалу, приключения накладывают на него отпечаток, как внутренний, так и внешний;

● финал оптимистический, на грани с хеппи-эндом: полная победа над противником и выполнение основной задачи (для законченных произведений) либо промежуточная победа (для циклов).

Произведения, не соответствующие вышеприведенным требованиям, будут рассматриваться во вторую очередь.

На этом, собственно, можно было бы, заплакав, закончить колонку, ибо ничего сопоставимого по силе и эпичности мне не написать никогда.

Но вышепомянутая реакция окололитературной общественности все-таки вынуждает сказать несколько слов.

Термин «окололитературная общественность», надо сказать, употреблен в широком смысле – бурно реагировали как «читатели фантастики», так и «писатели фантастики», и даже несколько «издателей фантастики». Очень примечательна реакция всех трех типов.

«Читатели фантастики» в абсолютном большинстве кипятились, как забытый на плите чайник, пускали струйки пара из ушей, и каждый второй постинг в ЖЖ начинали фразой: «Прощай, издательство «Крылов»!» Они гневались, обличали Владимирского в том, что ни один классический авантюрный роман не укладывается в эти рамки, острили, что втиснуть в это прокрустово ложе можно разве что «Колобка», но и там герой в финале погибает, и обзывались иностранным словом «геймер-дженерейшн».

Писатели большей частью солидаризовались с читателями, говорили то же самое плюс с затаенной гордостью сообщали, что их-то книги в «формальные требования» не укладываются. Самые долгоживущие вспоминали, что, мол, было уже такое время, когда подобный механизм был отлажен: «им, писакам, задание, они в ответ – сочинение. А особо усердных и идеологически (форматно) правильных даже принимали в СП. Со всеми вытекающими отсюда льготами и званиями, с квартирами, премиями и дефицитными тогда машинами».

Меньшая же часть пожимала плечами и удивлялась – из-за чего шум?

Те или иные формальные требования «под серию» существуют практически во всех издательствах. Всей-то и разницы, что условия, которые издатель раньше высказывал автору устно, не только записали, но и повесили на входе. По крайней мере честно, да, хоть и «гениальный в своем роде акт эксгибиционизма».

А немногочисленные издатели только мелко хихикали да изредка подавали уточняющие реплики, не имеющие прямого отношения к теме.

И я даже знаю почему. Потому что они прекрасно знают, что ничего нового «Крылов» не открыл. Что, вообще-то, это называется writer's guidelines, и этому велосипеду уже лет сто. В Европе и Америке, к примеру, издательства, ориентирующиеся на выпуск масскульта, вполне официально составляли подобные темники еще в 10–30-х годах XX века.

Что, вообще-то, на литературе свет клином не сошелся – абсолютно то же самое торжествует во всех видах искусства, как только те начинают приносить доход и становятся бизнесом.

Или вы думаете, что в поп-музыке требования формата мягче? Да они там жестче раз в сто. Или кино – вы и впрямь считаете, что одномоментное появление едва ли не во всех голливудских блокбастерах Положительного Черного Друга Главного Героя – чистой воды случайность, никак не связанная с возросшим материальным уровнем афроамериканской аудитории?

Да у вас, литераторов, свобода самовыражения такая, что киношники или композиторы слезами счастья бы умылись. Не потому, что издатели такие добрые, а потому, что обороты у книжного рынка в сравнении с другими – гроши сиротские, вот за вас еще никто толком и не брался. Идите вон, поплачьтесь на рамки формата создателям телевизионных передач или сценаристам, клепающим сериалы. Близко только подходить не советую.

Впрочем, дело не только в малых деньгах.

Дело еще и в том, что книги – товар особый.

У нас в стране читателя пару веков натаскивали на сакральность печатного текста – «Нельзя! Выбрасывать! Книги!». Вот он и воспринимает любой намек на то, что для издателя он не потребитель духовности, а источник разноцветных купюр, как публичное изнасилование. А писатели так еще и в драку кинутся – как это так, с нас требуют не Литературу, а Продукт?!

Потом, правда, поостынут и скажут: мы вовсе не поставленными рамками возмущаемся – в конце концов, в рамках любых формальных требований можно написать классный текст. Нас не запрет насиловать подругу главного героя возмущает, а упрощенчество. Ну что это такое – одна сюжетная линия, линейная структура и один герой? Зачем заставлять меня рисовать котенка со спины – я художник, я могу лучше.

Ну, во-первых, не можете – уровень писательской техники, обычных ремесленных навыков упал не в разы даже, а просто на пол. Будь иначе – не появился бы «Меморандум «Крылова». Вы его внимательно читали? А фразу про «плотный контакт с редакцией, что предусматривает обсуждение синопсиса романа и рассмотрение каждой написанной главы» помните?

Меж тем в этом тексте она ключевая.

Перевожу этот меморандум на нормальный язык: «Мы задолбались набирать редакционный портфель из самотека, в котором сплошняком идет такое говно разливанное, что даже мы его печатать не рискнем. Авторы просто не имеют понятия ни о сюжете, ни о диалогах. Поэтому мы решили набрать негров без претензий и натаскивать их аки щенков, заставляя переписывать каждую главу. А так как учеба пойдет с азов, то пусть пишут линейный квест с одной сюжетной линией – дай бог, чтобы они хотя бы ее потянули». Вот о чем эти «Требования», и ни о чем другом.

Но, даже если случилось чудо и вы действительно умеете писать, все равно возмущаться требованиями «Крылова» глупо. Потому как этот меморандум можно пересказать еще короче, одной фразой из Пелевина: «Творцы нам тут на х*й не нужны – криэйтором, Вава, криэйтором». Даже если вы напишете прекрасный многослойный авантюрный роман с бешеным драйвом, несколькими сходящимися линиями, реминисценциями и аллюзиями – кто его читать будет? Вы вообще в курсе, сколько интеллектуальной фантастики за последние годы отправилось сперва в возврат, а потом в слив «Все за 50 рублей»? Вам вообще известно, какими тиражами издаются наши лучшие фантасты вроде Дяченок или Лукина и почему они вообще еще издаются?

Интеллектуальные потребительские возможности (не запросы – возможности!) клиентов неуклонно снижаются, это общемировой процесс, причем не только в литературе.

Как вы думаете, почему киношники раньше экранизировали книги, потом переснимали фильмы, дальше переносили на экран комиксы, затем компьютерные игрушки, потом сделали киноверсию аттракциона («Пираты Карибского моря»), а ныне долюбились до обычных игрушек – «Трансформеры», «Бросок кобры» и т. п.? Вон вчера в Голливуде объявили о масштабном проекте по экранизации конструктора Lego.

Вы спросите: так, значит, ребята из «Крылова» все сделали правильно, первыми отринули замшелые условности, теперь их ждет процветание и ныне все будет только так?

А я скажу – нет. «Крылов» сделал глупость, и в свете этого поступка будущее издательства мне видится крайне пессимистичным.

И вот почему.

Своим объявлением издательство «Крылов» декларировала на весь белый свет механистический подход к производству бестселлеров: «Мы будем тиражировать востребованное дерьмо конвейерным способом, вкладываясь в его производство, и на большее не претендуем («будут рассматриваться во вторую очередь»). Кто готов выступить в роли суррогатного производителя – милости просим». По большому счету, авторам предложили занять коленно-локтевую позицию и подставить свой, э-э-э… роман по главам. Ни тебе поцеловать, ни про муки творчества послушать.

Увы, практика показывает, что это тупиковый путь, обреченный на бесплодие. Дело даже не в том, что производителю нельзя сообщать клиенту, что он делает дерьмо. Это как раз не критично. А вот что по-настоящему важно – ему нельзя признаться в этом себе. Почему ни одна попытка больших писателей поработать на ниве коммерческой литературы не увенчалась успехом – а ведь с техникой, чисто ремесленным умением сделать книгу у них действительно на порядок лучше? Именно потому, что они собирались заработать деньги, а не написать свою лучшую книгу.

Не знаю почему, но музы зачинают и приносят жизнеспособное потомство только по любви.

Любви искренней, неподдельной, истовой, если хотите. Даже такая неразборчивая замарашка, как муза палп-фикшн, без любви бесплодна. Ее, конечно, можно развести на постель, пользуясь техничностью опытного пикапера, тем более можно изнасиловать объединенными усилиями всего издательства – но толку не будет. Акунин, Бушков или Донцова стали королями книжного рынка не в силу своей хитрости умения просчитывать или прозорливости, а в силу своей искренности. К их успешным романам можно предъявить массу претензий, но они искренне любили своих героев и книги, которые писали. Как только любовь ушла, сменившись привычкой, – упали и тиражи.

А вы собрались детей делать, сверяясь с методичкой… Тьфу!

Совсем не литературное. О ментале...

Berserk — Mon, 18 May 2009 12:40:11 GMT

Реально зарегистрированный разговор между испанцами и американцами

на частоте «Экстремальные ситуации в море» навигационного канала 106

в проливе Финистерра (Галиция). 16 Октября 1997 г.

Испанцы: (помехи на заднем фоне)

... говорит А-853, пожалуйста, поверните на 15 градусов на юг, во избежание столкновения с нами. Вы движетесь прямо на нас, расстояние 25 морских миль.

Американцы: (помехи на заднем фоне)

...советуем вам повернуть на 15 градусов на север, чтобы избежать столкновения с нами.

Испанцы:

Ответ отрицательный. Повторяем, поверните на 15 градусов на юг во избежание столкновения.

Американцы (другой голос):

С вами говорит капитан корабля Соединенных Штатов Америки. Поверните на 15 градусов на север во избежание столкновения.

Испанцы:

Мы не считаем ваше предложение ни возможным, ни адекватным, советуем вам повернуть на 15 градусов на юг, чтобы не врезаться в нас.

Американцы (на повышенных тонах):

С ВАМИ ГОВОРИТ КАПИТАН РИЧАРД ДЖЕЙМС ХОВАРД, КОМАНДУЮЩИЙ АВИАНОСЦА USS LINCOLN, ВОЕННО-МОРСКОГО ФЛОТА СОЕДИНЕННЫХ ШТАТОВ АМЕРИКИ, ВТОРОГО ПО ВЕЛИЧИТЕ ВОЕННОГО КОРАБЛЯ АМЕРИКАНСКОГО ФЛОТА. НАС СОПРОВОЖДАЮТ 2 КРЕЙСЕРА, 6 ИСТРЕБИТЕЛЕЙ, 4 ПОДВОДНЫЕ ЛОДКИ И МНОГОЧИСЛЕННЫЕ КОРАБЛИ ПОДДЕРЖКИ. Я ВАМ НЕ «СОВЕТУЮ», Я «ПРИКАЗЫВАЮ» ИЗМЕНИТЬ ВАШ КУРС НА 15 ГРАДУСОВ НА СЕВЕР. В ПРОТИВНОМ СЛУЧАЕ МЫ БУДЕМ ВЫНУЖДЕНЫ ПРИНЯТЬ НЕОБХОДИМЫЕ МЕРЫ ДЛЯ ОБЕСПЕЧЕНИЯ БЕЗОПАСНОСТИ НАШЕГО КОРАБЛЯ. ПОЖАЛУЙСТА, НЕМЕДЛЕННО УБЕРИТЕСЬ С НАШЕГО КУРСА!!!!

Испанцы:

С вами говорит Хуан Мануэль Салас Алкантара. Нас 2 человека. Нас сопровождают пес, ужин, 2 бутылки пива и канарейка, которая сейчас спит. Нас поддерживают радиостанция «Cadena Dial de La Coruna» и канал 106 «Экстремальные ситуации в море». Мы не собираемся никуда сворачивать, учитывая, что мы находимся на суше и являемся маяком А-853 пролива Финистерра Галицийского побережья Испании. Мы не имеем ни малейшего понятия, какое место по величине мы занимаем среди испанских маяков. Можете принять все еб...ные меры, какие вы считаете необходимыми и сделать все что угодно для обеспечения безопасности вашего еб..го корабля, который разобьется вдребезги об скалы. Поэтому еще раз настоятельно рекомендуем вам сделать наиболее осмысленную вещь: изменить ваш курс на 15 градусов на юг во избежания столкновения.

Американцы:

Ok, принято, спасибо

Еще один взгляд на фэнтези

Berserk — Tue, 17 Feb 2009 07:08:52 GMT

Фэнтези как жанр. Что это такое?

Estell Gd

Фантастика как прием была известна искусству с незапамятных времен. Собственно, в той или иной мере она присуща любому виду искусства. В литературе же она прошла очень долгий путь: от первобытного мифа к волшебной сказке, от сказки и легенды - к литературе Средневековья, а затем и романтизма. Наконец, пришла очередь научной фантастики и фэнтези. Эти жанры развивались параллельно, подчас в чем-то соприкасаясь. И вот что любопытно: история этих жанров началась гораздо раньше, чем появились их определение и название. Да и определить их оказалось не так легко. И если с научной фантастикой все достаточно просто, то с фэнтези дело обстоит иначе. До сих пор нет единого толкования этого жанра. К этому вопросу мы еще вернемся.
Обращение к фэнтези - довольно распространенное явление в современной русской литературе. К приемам фэнтези порою прибегают и писатели, работающие в других жанрах. Некоторые принципы фэнтези используют и постмодернисты.

Современная русская фэнтези, фэнтези конца ХХ столетия, "выросла" и расцвела в художественном пространстве, образовавшемся в результате развала советской идеологической системы с ее строгой цензурой и уклоном к соцреализму. В Советском Союзе и научная фантастика не очень приходилась ко двору, и вынуждена была прислуживать режиму. Она тянула идеологическую тележку, ибо это был единственный шанс на существование. Фэнтези же в эту тележку запрячь невозможно, она ведь по сути своей аполитична, ибо описывает не только никогда не существовавшее, но и не могущее существовать в реальном мире. Она обращается не к разуму и логике, а к чувствам и мечтам, она иррациональна, и не несет идеологической направленности. Потому этот жанр находился под негласным запретом. И его бурный расцвет в постперестроечные годы можно объяснить именно тем, что он (как и другие жанры) наконец получил свободу. До этого фэнтези могла существовать лишь под маской детской литературы и вынуждена была рядиться в одежды научной фантастики: Ярким примером может служить творчество В. Крапивина.
Первые шаги фэнтези в нашей литературе совпали с расцветом того явления в искусстве, которое многие исследователи называют постмодернизмом. Фэнтези не могла не ощутить влияния постмодернизма и не оказать, в свою очередь, воздействия на него. Она многое восприняла из постмодернистской эстетики. Это и идея понимания мира как текста и текста как мира (1), и замещение реальной действительности действительностью вымышленной, и мысль об отчуждении человека от жизни, и идея создания собственного мира из элементов культуры (2), и многое другое. Но не следует утверждать, что русская фэнтези родом из постмодернизма. Это неверно. У нее свои корни, своя традиция. Лишь очень немногие произведения,

написанные в жанре фэнтези, можно с полной уверенностью назвать постмодернистскими (М. Успенский. "Там, где нас нет", "Устав соколиной охоты" и др.). Большинство писателей используют только некоторые приемы постмодернизма наряду с традиционными средствами фэнтези. А коммерческой фэнтези постмодернизм и вовсе ни к чему, ведь она рассчитана на не слишком требовательного читателя с непритязательными вкусами (каких, увы, большинство). Но это две крайности явления. Многие популярные авторы фэнтези по-настоящему талантливы и их произведения узнаются сразу; они используют самые различные приемы, и постмодернистские в том числе, оставаясь в границах фэнтези. Это - С. Логинов ("Земные пути", "Многорукий бог далайна", "Колодезь" и др.), Е. Лукин ("Катали мы ваше солнце", "Там, за Ахероном" и др.), Г. Л. Олди : Жанр фэнтези привлекает писателей в первую очередь тем, что дает огромную свободу авторской фантазии и
позволяет ввести в повествование порою самые немыслимые элементы. Однако и здесь есть свои пределы и правила. Но, прежде чем начать разговор о том, что же такое, в сущности, фэнтези, необходимо дать определение жанра вообще. В литературоведении и в искусствоведении существует много различных определений жанра. Приведу только два из них - те, что даются "Литературоведческим энциклопедическим словарем" и Современным словарем-справочником по литературе". Итак, жанр - "разновидность художественной литературы, определяемая комплексом (иногда минимальным) тех или иных признаков (элементов или качеств) содержания и формы" (3). По "Литературоведческому энциклопедическому словарю" жанр литературный - " исторически складывающийся тип литературного произведения... в теоретическом понятии о жанре обобщены черты, свойственные более или менее обширной группе произведений какой-либо эпохи, данной нации или мировой литературы вообще" (4). Как видно, эти два определения не противоречат друг другу, а в чем-то даже и дополняют. Следует отметить, что очень многие теоретики пытались дать универсальную классификацию жанровых признаков. Однако эти попытки не имели успеха, так как разные литературы и литературные направления предполагают разные жанровые принципы. По классификации М. С. Кагана, к жанровым принципам относятся: 1)познавательный аспект (по сути, тематический), 2) объем (новелла, рассказ, роман), 3) оценочная сторона творчества (ода, элегия, комедия, трагедия), 4) степень участия фантазии, 5) прямой или косвенный смысл образности. По М. Я. Полякову жанровые принципы - это 1)эстетическая "система" (трагическое, комическое и т. п.), 2)композиционная система, 3) тематическая система (охват действительности), 4) стилистическая система. По Г. Н. Поспелову, все жанры создаются сочетанием той или иной проблематики, признаков объема и стихотворности либо прозаичности.
Итак, мы видим, что единой классификации жанровых принципов и признаков нет. Каждая эпоха вносит свои поправки, каждая литература имеет свою специфику.
В этой статье я буду говорить только о принципах создания текстов фэнтези. Фэнтези, несомненно, является отдельным жанром, так как ей присущи такие признаки, каких нет у других жанров. Именно по этим признакам фэнтези выделена мной в отдельный жанр.
Итак, жанровые признаки фэнтези:
1)мир несуществующий, обладающий свойствами, невозможными в нашей реальности. Например, Плоский мир, созданный Терри Пратчеттом: "этот мир, как следует из названия, совершенно плоский и покоится (точнее, едет верхом) на спинах четырех огромных слонов. Слоны стоят на панцире гигантской звездной черепахи по имени Великий А`Туин. Диск обрамлен водопадом, пенистые каскады которого бесконечной лавиной обрушиваются в космос. Ученые подсчитали, что шансы реального существования столь откровенно абсурдного мира равняются одному на миллион. Однако волшебники подсчитали, что шанс "один на миллион" выпадает в девяти случаях из десяти" (5);
2)магия и фольклорные персонажи как необходимый элемент. В качестве примера подойдет едва ли не любое произведение фэнтези.;
3) авантюрный сюжет (как правило - поиск, странствие, война и т. п.).
4)средневековый антураж, хотя здесь возможны варианты: Древний мир (Г. Л. Олди, "Герой должен быть один", где действие происходит в Древней Греции), современность ( С. Лукьяненко "Ночной дозор") или будущее (Кристофер Сташефф, "Чародей поневоле"); 5) скрытое противопоставление технологии и волшебства в пользу последнего;
6)на первый план выдвигаются герои, их поступки и переживания, волшебное и сказочное играет вспомогательную, но далеко не второстепенную роль;
7) противостояние добра и зла как основной сюжетообразующий стержень, "для фэнтези обязательна борьба добра и зла - ибо она, как и сказка, структурирована этически" (6). Конечно, фэнтези отличается от сказки. Зло и добро в ней равнозначны, а в сказке добро побеждает без потерь.
8) наличие потустороннего мира и его проявлений;
9) полная свобода автора: он может повернуть сюжет самым неожиданным образом, поскольку волшебный мир фэнтези предполагает, что в нем возможно все.. Этот последний признак - один из наиболее важных,
определяющих. Он четко отграничивает фэнтези и научную фантастику, потому что научная фантастика описывает вероятное, и автор стеснен определенными рамками. Он вынужден дать объяснение невероятному, обосновать научно или псевдонаучно (что чаще всего и происходит).
Сравним две примерно одинаковые ситуации. Герой попадает в темницу, откуда бежать весьма сложно. На рассвете его должны казнить. Научная фантастика располагает небольшим набором средств, позволяющих
вызволить героя так, чтобы это выглядело правдоподобно. Это, как правило, различные технические средства: например, лазер, чтобы разрезать стальную решетку, взрывное устройство для проламывания стены, телепортация, и т. п. У фэнтези гораздо больше способов. Помочь освобождению героя может что угодно и кто угодно. Это может быть дружелюбное привидение, указывающее путь к бегству, это может быть магия самого героя или какой-то магический предмет, это может быть вмешательство судьбы самым невероятным образом:и все это будет правдоподобным в реальности фэнтези.
Конечно, фэнтези имеет и много общего с другими жанрами фантастической литературы. Иногда довольно
трудно отличить ее от альтернативной истории, от исторического романа или от романа ужасов. Четкого определения жанра фэнтези до сих пор нет. Понятие "фэнтези" рассматривают то широко, то узко, относя, таким образом, к фэнтези самые различные произведения. Так, Т. Чернышева называет фэнтези "адетерминированной моделью действительности, повествованием сказочного типа со многими посылками", игровой фантастикой (7). Один из известных "фантастических" критиков, В. Гончаров, так говорит об этом жанре: фэнтези, "в отличие от материалистической научной фантастики, описывает мироздание с позиций объективного идеализма" (8). Г. Гуревич относит фэнтези к "ненаучной фантастике", в противовес научной, объединяя, таким образом, в одном определении различные жанры и направления (9).

Полностью см.: Estell Gd

Вредные советы О.Г.

OLGA — Sun, 05 Oct 2008 14:27:47 GMT

Вообще-то давать советы - дело неблагодарное. Тем более, когда речь идет о творчестве. На мой взгляд, тут каждый решает сам за себя. И тем не менее ко мне, наверное, как и к любому более или менее известному автору обращаются за советом. И неудобно отказываться. Приходится что-то советовать. Сразу оговорюсь все мои советы - вредные. Приблизительно такие, как из переписки в контакте с одним из начинающих авторов, которому, кажется, не очень-то повезло с советчиком....

А может кому и пригодиться. Итак...

1. Не пытайтесь писать красивые умные тексты, записывайте поток сознания. Т.е. не надо придумывать слова или предложения, пишите только так, как чувствуете и думаете. Пусть абракадабру, но это будет ваша неповторимая абракадабра, а не надуманное и приглаженное сочинение, которое будет «как у многих». Абракадабру потом можно отредактировать и она станет супер, а вот придуманное сочинение останется придуманным сочинением. Посему – пишите все, что влетело в голову, не пытаясь эти мысли искусственно облагородить. И лишь потом, задним числом, не бойтесь выбрасывать лишнее и редактировать. Это всегда жалко делать, но учиться надо. Кстати, не «зацикливайтесь» на обработке/редактуре одного текста, лучше напишите еще десять – это будет хороший опыт.

2. Сюжет должен быть всегда! Если не внешний, то внутренний. А притча (кое-что у вас есть в этом жанре) должна быть простой, мудрой, с некоей двоякой (тройной) трактовкой и скрытым сюжетом. Почитайте японцев, хотя бы Акутагаву (притчи) или японские стихи – поймете, о чем я говорю.

3.Уделяйте внимание мелким деталям. То есть: меньше объяснений « в лоб», лучше все описать через «бытовые мелочи». При этом не употребляйте банальные, воспитательно-поучительные или «пересказывающие» эмоции героя фразы. Вы часто пересказываете чувства героя, а не показываете их через мелкие детали. В качестве первого примера посмотрите, что я бы сделала с текстом «Призрак луны» (там на распечатке все написано).

И, конечно, помимо эмоций и простоты, читателя надо сразу же чем-то зацепить (заинтересовать). Тут тоже имеют значение детали.

Вот еще пример о том, как влияют на текст мелкие детали:

«В поезде он встретил девушку и она ему понравилась» .

В этом предложении нет ни объема, ни связей, ни взаимоотношений, ни симпатии к героям. В общем нет ничего, кроме констатации факта.

И то же самое событие, описанное через детали, с «зацепкой» для читателя:

«Только на перроне он вспомнил, что забыл в поезде свой походный термос.

«Может, она заберет его… будет пить вечерами чай, вспоминать…» - Он представил тонкие пальцы попутчицы с прозрачным маникюром, ее мягкие губы «от лореаль», запах дорогих духов и волосы, густыми волнами спадавшие на плечи, криво усмехнулся. Такие, как она, не пьют чай из термосов. Такие ездят на роскошных лимузинах и купаются в ваннах из шампанского…

Провожая взглядом уходящий поезд он чертыхнулся.»

Здесь уже есть отношения, есть эмоции героя, есть конфликт (социальная разница героя и его попутчицы) и, соответственно, есть интерес читателя как к герою, так и к тому, что произойдет дальше. Мало того, отсюда уже вытекает множество сюжетов – от детектива (спустя месяц героя берет милиция и заявляет, что найден труп и на термосе, который нашли рядом – ваши отпечатки) до короткого любовного рассказа (дамочка в поезде смотрит на термос, думает о том, какой грубый, молчаливый мужлан попался ей в попутчики, хотя в нем, конечно, есть некая привлекательность, как в диком звере, но все-таки хорошо, что он вышел, а то от его взгляда становилось холодно и по спине бежали мурашки, а он постоянно пялился… И вдруг – включается ее сотовый. Звонит муж, начинает говорить о бизнесе, о том, что ей надо сразу по приезду ехать в салон, причесаться, далее у них важная встреча и т.д. и т.д. Она сидит, смотрит на термос, слушает, слушает, слушает… А потом отвинчивает крышку термоса, опускает туда безостановочно лопочущий мобильник и, улыбаясь, снова завинчивает крышку…) Красиво, неожиданно и никаких пересказов эмоций. Все сказано мелкими деталями.

4. Еще момент – элемент неожиданности. Не слишком увлекательно, когда практически все сразу понятно и финал предсказуем. В «Браслете счастья» это так. Там, помимо того, что героиня не очерчена деталями и ее не «ощущаешь», очень резко сделан акцент сначала на браслет, а потом - на соседа, которого тоже не чувствуешь. Но зато сразу все понятно. Возможно, стоило бы сначала прорисовать ссору с соседом, где через слова или детали открыть характеры героев, и строить все события на их конфликте, а уже по ходу повествования мельком, как бы невзначай (еще один досадный, ничего не значащий эпизод) подкинуть историю с браслетом. Я лично еще ввела бы одного героя – антипода соседа Леши, на которого и делала бы «глюки» по поводу браслета и счастливой концовки. Вот тогда финал был бы не столь предсказуем.

5. Последнее – концовка должна быть концовкой. Старайтесь делать вещи как бы «круглыми», завершенными. Трудно объяснить точнее… Вот, к примеру, если у вас была загадка «Зачем джентельмены собираются уже в четвертый раз? Из-за какого такого вопиющего поступка?», то разгадка должна быть не в банально-лобовой короткой фразе почти посреди рассказа, а в концовке и гораздо менее прямолинейно объясненная. Я там ( в распечатке) написала примерно концовку, которую делала бы я.

6. (дополнение к с пункту 5). Не пытайтесь вбить в текст нужную мысль, пытайтесь ее тоненько обрисовать, как бы «на ощущениях»… То есть нужен силуэт вместо гвоздя (наверное, я выразилась непонятно, но оставлю, так как объяснение точное)

Ну, вот в общем и все по крупным замечаниям. Может быть, что-то еще увидите в тексте, если разберете мои каракули, но в целом я все тут расписала.

Теперь - советы по редактуре (ее делайте потом, только после того, как просто запишите то, что хотели, без придумывания):

1. Старайтесь убирать лишние «где», «что», «как» и т.д..

2. Поменьше прилагательных, иначе текст перегружен и тяжело читается. То же самое с причастными и деепричастными оборотами (см. текст « Решая важную проблему», первый абзац).

3. В диалогах не обязательно ставить после фразы героя слова «сказал», «произнес», «воскликнул» и т.д. Например:

«Пойдем!» -- сказал он и вскочил с табуретки.

Можно написать проще:

«Пойдем!» -- Он вскочил с табуретки.

4. Старайтесь отследить частые повторы. Если в одном абзаце у вас будут неоднократно употребляться одинаковые слова – это нехорошо. Где-то в вашем тексте я это тоже подчеркнула, увидите.

5. Иногда написанный текст стоит прочитать вслух – на слух легче «поймать» многие шероховатости, неточности, сбои.

Теперь - о приятном:

Я не стала бы возиться и давать так много советов, если бы в ваших текстах не было «искры божьей»!!! Плюс есть очень неплохое качество текста, есть стиль (который периодически почему-то прячется за общими «пересказами» эмоций и действий героев). У меня лично по прочтении некоторых ваших текстов закралась мысль, что иногда вы пытаетесь «сделать» красивый/умный рассказ/историю, вместо того, чтоб просто позволить себе «наляпать на бумагу все, что в голову взбрело, что увиделось». Вы талантливы, и это (свое!) нужно развивать, а не превращаться в графомана, похожего на многих других авторов. Посему мой такой совет: пишите много и обо всем, что «чуется и видится», как тот чукча, который поет обо всем, на что глядит. Только не пытайтесь написать о том, что лично вас мало волнует. Для талантливого человека самоубийство писать «по здравому решению», «так как должно быть» или «кому-то понравится». Талантливым людям следует писать лишь то, чем сам «горишь».

Как совет-дополнение: некоторые детали я, например, часто беру «из себя». То есть представляю, что сама сделала бы в той или иной ситуации, как выразила бы свои эмоции и именно их выкладываю на бумагу.

Теперь по некоторым текстам отдельно:

«Судьба» - просто здорово, можете поверить мне, как специалисту в области фэнтези. Написано легко, неожиданно, есть детали, действия, очерчен герой. Очень хорошо!

«Своя правда» - есть интересный внутренний конфликт, очень тонко пойманный, есть некие образы героев. Местами интересные детали. Не хватает неожиданной концовки, завершенности, вроде: герои идут поговорить с твердыми намерениями каждый отстоять свое решение, сталкиваются в дверях, происходит нечто, может, весьма будничное, типа - под его рукой скрипит дверь, но скрип это такой знакомый, такой домашний, такой объединяющий их, что герой вдруг говорит: «Да хрен с ним, переезжаем!», а она отвечает: «Зачем? Разве нам тут плохо?». Ну, что-то как-то в этом роде. Тогда появится завершенность, тонко пропишется то, что удерживает рядом две противоположности, то, что решает конфликт личностей, объединяет их – близость, любовь, привычка (ну, это уж что напишется).

По остальным текстам уже говорилось выше, хотя практически везде в текстах есть очень интересные моменты, фразы и кусочки. Есть пойманные ощущения, очень гладкий слог. В общем – нужен опыт, с опытом придет понимание наиболее подходящего именно вам жанра и ваш неповторимый стиль. Заодно и в редактуре навостритесь…

Еще раз прошу на меня не обижаться за критику, к тому же моя задача была не хвалить, а попытаться определить как сделать лучше. И еще: все вышеизложенное – только лишь мое личное мнение, с которым многие могут не согласиться и которое ни разу не истина в последней инстанции.

С уважением,

Ольга Григорьева.

В продолжение темы "графов"

OLGA — Sun, 05 Oct 2008 14:07:56 GMT

Тоже в тему к графам и графоманам.

Пособие для начинающих от мэтра жанра.

___________________________

ПОСОБИЕ ДЛЯ НАЧИНАЮЩИХ АВТОРОВ ФЭНТЕЗИ

Анджей Сапковский

1. NOMEN EST OMEN [ Имя есть знамение (лат.) ]

Ручаюсь, что все написанное ниже читать будет уже только немногочисленная группа намеревающихся писать девочек и мальчиков, которые не дали оттолкнуть себя моими заметками относительно жанра и ехидными замечаниями в адрес тех, кто писать пытается. Некоторые наверняка стоически ожидали, справедливо полагая, что я ехидничаю и

насмехаюсь только ради того, чтобы еще в зародыше придушить кентавра конкуренции и оторвать головы гидрам соперничества. Ждали, пока неудержимое многословие когда-нибудь да заставит меня наконец выдать секреты, раскрыть тайники.

Так оно и случилось. Терпеливые были правы. Вот первая главка вполне серьезного пособия для начинающих авторов фэнтези.

Начнем с вопросов совершенно технических — с используемых в произведении названий и имен, то есть с фантастической номенклатуры. Автор фэнтези — это тот же Гед Перепелятник из Земноморья в башне старого Курремкармеррука, поскольку он должен в своем произведении дать названия всему, всему дать имена — и хорошо знать, как это делается.

Правило первое: обучиться иностранным языкам. Знание хотя бы основ таковых чрезвычайно полезно при написании фэнтези, ибо оно оберегает от совершения ономастических ляпсусов и комичных промашек, таких, например, как Острова Айленд (Острова Острова); гора Берг (гора Гора), собака Хунд (собака Собака); сестры Систерс (сестры Сестры); город Булонь-сюр-Мерде (Булонь-на-Дерьме); идальго Ихо да Пута (Ихо де Шлюха); граф де Комт (граф де Граф), кавалер де Шевалье (кавалер де Кавалер); барон фон унд цу Катценшайзе ам Зее (барон фон унд цу Кошачье дерьмо на Море); римский центурион Коитус Интеррупс (центурион Прерванное Соитие) или герцогиня Эльвира Олвейс-Памперс Вош энд Гоу.

Не знающие языков должны во весь дух мчаться к более эрудированным и дружески расположенным людям и проконсультироваться у них относительно придуманных имен и названий на предмет их комичности и несуразности. Ибо нельзя исключить, что «родившееся» произведение когда-нибудь да переведут на иностранный язык. И тогда злосчастная ошибка может серьезно подпортить повествование. Англосаксонские писатели, например, которых «славяноподобные» слова и звуки

притягивают в ономастике словно магнит, явно забывают консультироваться у друзей-славян, в результате чего мировая фэнтези кишмя кишит такими названиями и именами, как Бейморд, Морда, Мордец, Мундак, Мандак, Дурник, Барак, Шуряк-Буряк, Срак, Высряк и даже Хрен Длинномерыч. Эти названия в польском, например, и русском языках

однозначно ассоциируются со вполне определенными словами и заставляют читателя хихикать в совершенно неподходящие моменты. Впрочем, уже

ставшая классической толкиновская Черная Речь Орков тоже иногда неизбежно ассоциируется с чем-либо. Например, я читаю: «Grishak ashnazg durbatuluk thrakatulyk burzum ishi krimpatulub», а слышу ушами души своей: «Ну, Гришка, жми в магазин, возьми водки, рыбки, огурчиков, конфет и боржоми». И тут же очами души своей вижу орков в

островерхих буденовках с красными звездами.

Внимание! Серьезные опасности поджидают в гуще номенклатуры и ономастики авторов так называемой квазиисторической фэнтези. Тут уж не до шуток. В канонизированной фэнтези орк имеет право кричать

«Thratuluk durbatuluk», а автор может утверждать, что это означает «прикройте двери, а то мухи налетят». Licencia poetica. Однако не так давно я читал рассказ, в котором один из юных корифеев польской — ах, простите — славянской фэнтези живописует хазара или какого-то другого варяга, который говорит «по-славянски»: «хочу мочный холом». Беда в том, что в большинстве славянских языков ближайшим эквивалентом «мочного холома» был бы, мне кажется, «облитый мочой холм», да и то при условии, что хазар шепелявит. Ни с «мощным», в смысле «прочном», ни с «шоломом», в смысле «шлемом», слова эти, то есть мочу и холом,

никоим образом ассоциировать невозможно. Автор, у которого в школе по русскому языку была тройка с минусом (по-хазарски выражаясь, был он «твердый лоб»), не пожелал проконсультироваться с кем-либо, у кого была существенно пониженная сопротивляемость к усвоению знаний.

Правило второе: если мы желаем поместить действие в нашем собственном Never-Never Land'e, то, конечно же, следует подчеркнуть его необычность необычной же ономастикой. Однако, дорогие мои адепты, необычность состоит не в том, чтобы «ковать» названия столь далеко чуждые и противоречащие мелодике родного языка, сколь только это возможно. В особенности следует избегать имен односложных и тем более таких, которые близки звукам кашля, отрыжки, икоты, рвоты, пускания ветров и другим звукам, повсеместно считающимся недопустимыми в обществе. Однако с прискорбием отмечаю, что имена типа Ур, Ург, Вург,Бург, Гарг, Пург, Сруут, Вырг, Хыырг, Харк, Чхарг, Друмг и Пёрд по загадочным причинам завораживают и притягивают многочисленных авторов

фэнтези, ибо, по их мнению, звучат весьма фантастично. Неправда. Они звучат так, словно кто-то кашляет, рыгает, отхаркивается или, пардон, смачно пускает ветры.

Правило третье: если мы не стали придавать именам необычности, то следует хотя бы избегать тех, которые имманентж звучат глупо. К таким, например, относятся Збирог, Пэро, Вареник, Пельмень, Меринос, Козизуб, Капец, Хлапут, Збук Мин, Кумин, Камин и Ксин. Ясное дело, если писать пародик на фэнтези, то надо поступать как раз наоборот. Например действующий в пародии дядюшка Капец, князь Козизуб или вещий Меринос выполняют свою роль прекрасно, увеселяю жаждущего веселья

читателя даже в том случае, если самол фабуле и диалогам недостает ни шутки, ни полета.

Наконец, еще одно слово о старом как мир, опатентованном классиками методе — если откажет воображение можно обратиться к каким-либо источникам, прихватит оттуда названия и имена, а потом утверждать, будто это было сделано намеренно, да что там, даже постмодернистски, поскольку определяет — пардон — онтологию созданного нам мира. Однако, поступая указанным образом, необходимо остерегаться источников, из которых до нас уже черпали другие, особенно классики. Так, для желающих «тянуть» имен из «Эдды», древнего нордического эпоса, небольшая информация: оттуда уже позаимствованы следующие имена: Гэндальф, Дурин, Торин, Трайн, Трор, Балин, Двалин, Бифур Бомбур, Фили и Кили. Внимание: Балин и Двалин были по заимствованы дважды. Но не отчаивайтесь, дорогие адепты, там

еще осталось множество имен.

2. БЕЗ КАРТЫ НИ НА ШАГ

Прежде чем садиться писать фэнтези, автор обязан сотворить мир. Однако же сотворение мира — дело нелегкое и чертовски трудоемкое. Да и требует немалого времени. Рекорд в этом смысле, составляющий шесть дней, до сих пор не побит, и, мне думается, попытки побить его вряд ли следует считать разумными.

К счастью, вместо мира мы можем просто создать его эквивалент, а именно — карту. И не только можем, а обязаны. В книге фэнтези карта является неотъемлемым элементом, условием sine qua non. Она просто должна быть.

Во-первых, карта необходима читателю, чтобы решить: покупать — не покупать. Карта — это для искушенного читателя фэнтези визитная карточка книги. Обложка отнюдь не может считаться такой визиткой — совсем даже наоборот. Искушенный читатель скользнет разве что по обложке мимолетным взглядом, не желая сразу же отказаться от книги из-за рефлекторной и порой безосновательной идентификации содержания произведения с намалеванным на обложке кошмариком. Искушенный читатель не глядит и на оборотную сторону книги, поскольку знает, что фразы «Лучшая фэнтези, захватывающий бестселлер»

или «Новый Толкин» наличествуют на обороте практически абсолютно всех книг фэнтези и из-за своей распространенности обесценились и окончательно потеряли притягательность. Такие цитаты на так называемой четвертой стороне обложки исполняют всего лишь орнаментальную роль либо являются выражением симпатии издателя. Кроме

того, как обложка, так и некоего рода «откровения» создаются людьми, по большей части не имеющими ни Малейшего понятия ни об авторе, ни о произведении — художниками, критиками и издателями. Карта — совсем другое дело. Карту разрабатывает сам автор. Лично. Глядя на карту,

читатель получает добросовестную информацию из первых рук.

А поэтому опытный читатель прежде всего смотрит на карту. Своим наметанным глазом он сразу же вылавливает скрытое на Западе Царство Добра и Порядка, после чего профессионально оценивает расстояние, отделяющее эту страну от лежащей на Востоке Империи Зла. Затем подвергает критическому анализу рассеянные между Востоком и Западом ландшафтные и рельефные препятствия, на основе чего незамедлительно получает информацию о сложности трассы, которую достанется преодолевать протагонисту. Сложность трассы и предвосхищаемые

преграды на пути читатель молниеносно пересчитывает на увлекательность фабулы, увлекательность фабулы сравнивает с ценой книги... а потом уж покупает книгу либо не покупает.

Другой важной персоной, для которой создаются карты является критик. Критик книгу фэнтези не читает — да никто от него этого и не ждет. Ограничив сферу рецензирования только прочитанными книгами, критик стал бы проделывать титаническую работу за плевые деньги, а такое можно пожелать лишь дурням да заклятым врагам. Такое рецензирование рассудительный критик предоставляет обожателям фантастики, авторам писем в редакции. Оные обожатели с таким запалом

и рвением рецензируют все, что им под руки попадает, что им вообще нет нужды платить.

Однако глаз критика задерживается на карте. Этого, как правило, достаточно, чтобы оценить «сотворенный автором мир». К сожалению, в этом плане я ничего не могу посоветовать молодым адептам, создающим фэнтези. Я не знаю, какова должна быть карта, чтобы рецензия оказалась положительной. Еще до недавних пор во мне теплилось убеждение, что самый что ни на есть лучший эффект дает размещение гор на севере, течение рек на юг и впадение их же в море виде сильно разветвленной дельты. Однако мое заблуждение развеяла отрицательная рецензия на книгу именно с такой картой, и в то же время появилась рецензия положительная на книгу, приложенная к которой карта вообще не содержала рек! Воистину тайна сия велика есть!

Мнение, будто самые лучшие рецензии инспирируются картами, на которых Шир расположен на севере, а Мордор на юго-востоке, я считаю демагогическим.

Теперь перейдем к практическим занятиям.

Рисовать карту просто. Берем чистый лист бумаги и представляем себе, что перед нами море. Медленно и с достоинством несколько раз повторяем слова Библии: «Земля же была безвидна и пуста, и тьма над бездною; и Дух Божий носился над водою» (Бытие, 1,2). Потом произносим слова «Да соберется вода, которая под небом, в одно место,

и да появится суша» (Бытие, 1, 9) и с помощью карандашика наносим на карту контур континента. Тщательно следим за тем, чтобы не нарисовать квадрат. Речь тут вовсе не о том, что континенты не могут иметь такую форму, а о том, чтобы действовать творчески и новаторски, поскольку каждый второй континент в книжках фэнтези напоминает квадрат.

Не следует отчаиваться, если при первой попытке возникнет нечто, напоминающее пятно на простыне в мальчиковом интернате. Дело, как говорится, житейское. Это позже скорректируется. Однако если

пятно упорно остается пятном и никаким манером не желает становиться континентом, тогда поступаем так: вырезаем из бумаги контур Нидерландов, провинции Сычуань либо Земли Франца-Иосифа, а затем разворачиваем листок так, чтобы переориентировать его севером на юг, и изменяем масштаб. Результаты — особенно если добавить малость полуостровов и фиордов — превосходят все ожидания.

Получив континент, надлежит нанести на него горы и реки. Это нетрудно, однако не надо забывать ни на минуту, что реки всегда текут с гор в низины и впадают в моря и никогда — наоборот. Будем также

помнить, что текущие реки Прорывают долины, создают бассейны и водоразделы, и это следует на карте реалистически показать. Однако я не принуждаю вас подражать пуристам, которые двигаются к сюрреалистическому формированию гидрографии своих Never-Never Land'oв, писая на наваленную в комнате кучу принесенного с улицы

песка. Это сильное преувеличение, учитывая, что ни один читатель такого самопожертвования не оценит, а любой критик высмеет. Когда на континенте уже образуются горы и реки, остальное — косметика. Здесь я не даю никаких рекомендаций, да и зачем — косметика дело сугубо личное, тут уж, как говорится, всякий молодец на свой образец. Или, что еще ближе: каждый по-своему с ума сходит.

Карта, естественно, должна быть описана ( не в приведенном несколько ранее смысле!). Это традиция, нарушать кою не следует. Каждое море, каждая река, каждая горна; цепь, каждое плоскогорье и каждая пустыня должны получить название. Основной принцип, обязывающий автора при: присвоении названий, мы уже обсудили в предыдущей главке «Пособия». Сейчас же займемся исключительно правилами картографической номенклатуры. Основное — и в принципе единственное — правило таково никогда не забывать о читателе, ломающем себе голову над жизненно важной проблемой: купить — не купить. Не следует затруднять ему решения, заставляя подозревать, что утомительная дорога от Замка Белых Башен до Черной Цитадели Хаоса пройдет через Смолокурню, Великие Луки, Малые Васкжи, Харьков, Петрков, Бердичев и Козью Горку. Дадим анализирующему карту читателю мгаовенное вливание адреналина и понюшку кокаина: пусть дорога с Запада на Восток бежит через Вампирьи Поля, Гнилые Болота, Пыльные

Равнины, Пущи Звенящих Берцовых Костей, Туманные Распадки Смерти, Горы Слез, Возвышенности Скрежета Зубовного и Ущелья Брюшного Тифа. Пусть читатель знает, что его ждет. И на какие действия он может рассчитывать, путешествуя вместе с протагонистом через Лес Клацающих Челюстей, Пещеры Шелоба (самца), Драконью Пущу, Змейские Яры, Страшные Дыропровалы и — обязательно — сквозь Гай Сладостных, Желанных и Свободных от Предрассудков Нимф.

Думаю, нет нужды добавлять, что на авторе лежит обязанность осуществить анонсированные названиями обещания. Читатель имеет право и привилегию предвосхищать акцию на основании «красноречивых

названий» и ужасно не любит, когда его обманывают. «Вампирьи Поля» должны действительно оказаться охотничьим угодьем целых ватаг Жарых

Ломоносов, а отнюдь не питомником по разведению бабочек из гусениц-шелкопрядов или территорией, на которой происходят гонки на квадригах. В «Лесу Клацающих Челюстей» во что бы то ни стало должны

раздаваться громкие и зловещие клацанья и кто-нибудь обязательно должен быть склацан. «Горы Слез» могли бы, правда, быть районом выращивания лука, но не должны! Читатель такие шуточки не любит.

Читатель не любит Zweideutigkeit'a, то бишь двусмысленности!

Поэтому абсолютно — повторяю: абсолютно недопустима какая-либо двусмысленность в отношении Страшных Дыропровалов и Сладостно-желанных Нимф.

http://shergov.ru/impsap.shtml

(Желающие стать писателями могут пройти по ссылке и ознакомится с другими «пособиями». Вдруг пригодиться?)

Долой "Войну и имр?" (продолжение)

OLGA — Sun, 05 Oct 2008 13:29:13 GMT

Забавный взгляд на школьную программу. С удовольствием помещу целиком.

(продолжение)

__________________________________________________________

Святослав Логинов

О графах и графоманах или почему я не люблю Льва Толстого

Для сравнения приведу научно-популярный рассказ для детей, который мне кажется образцом подобного рода литературы. Текста под рукой нет, поэтому цитирую по памяти:

Виталий БИАНКИ. ЛИС И МЫШОНОК

     -- Мышонок, Мышонок, почему у тебя нос грязный?
     -- Землю копал.
     -- Зачем землю копал?
     -- Норку делал.
     -- Для чего норку делал?
     -- От тебя, Лис, прятаться.
     -- Мышонок, Мышонок, ведь я тебя подстерегу.
     -- А у меня в норке спаленка.
     -- Кушать захочешь -- вылезешь.
     -- А у меня в норке кладовочка.
     -- Мышонок, Мышонок, я твою нору разрою!
     -- А я от тебя в отнорочек, да и был таков!
---------------------------------------------------------------
     Обратите внимание, рассказ Виталия Бианки при той же научно-популярной нагрузке впятеро короче нежели сочинение Льва Толстого. Это целостная вещь с лихо закрученной детективной интригой, пятилетний читатель следит за приключениями мышонка и даже не замечает, что перед ним статья "О строении нор полевых грызунов". Так мастер обходится с сюжетом, органично соединяя несоединимое.
     Разламывающийся сюжет вообще характерен для Льва Толстого, хотя   в   детских   произведениях,   переполненных   отчаянной дидактикой, он особенно заметен (Вспомним, к примеру, рассказ "Пожарные собаки", который пришлось читать в первом классе). Встречается этот грех и в "сериозных" произведениях. Повесть "Хаджи Мурат" словно в наручники закована в пролог-эпилоговую раму, где автор ударяется в воспоминания при виде цветка татарника, который не удалось включить в букет. Образ колючего цветка действительно удачен, но то, как он подносится читателю, повергает в дрожь.   Прежде   всего   нам   сообщают   мораль произведения,   далее   следует   сама история, затем мораль повторяется второй раз, для идиотов. А ведь можно было вплести непокорную колючку в ткань повести и создать по-настоящему художественное произведение... Только зачем это Льву Толстому? Для сельской местности сойдет и так.
     Катастрофическое неумение строить сюжет приводит к тому, что мысль автора приходится   дополнительно   пояснять   (на современном   жаргоне   это называется "давать объяснения у газетного киоска"). Таким образом является на свет кошмар школьников -- последние полсотни страниц "Войны и мира" или то самое Послесловие к "Крейцеровой сонате", которое здесь уже цитировалось.   Подумать только, полутора тысяч страниц не хватило графу, чтобы высказать свои мысли! Весь Платон мог бы уместиться на этих страницах! Шекспиру, чтобы создать громаду "Гамлета" потребовалась площадь в двадцать раз меньшая! Недаром Лев   Толстой так ненавидел Шекспира; умненькая, поучающая бездарность всегда ненавидит гения, способного одной строкой сделать то, для чего бездарности не хватит "томов премногих".
     С моей стороны было бы опрометчиво, прочитав лишь десяток томов из бесконечного девяностотомника, делать   глобальные выводы о толстовских сюжетах, но все же рискну заявить, что ни в одном из своих произведений Толстой не вышел за рамки линейного повествовательного сюжета, и всякая толстовская вещь есть лишь иллюстрация к очередной авторской мысли. Особенно печально в этом плане выглядит "Анна Каренина". Железные шарниры сюжета выпирают из-под каждой строчки: семья такая, семья этакая, семья разэтакая... Восемьсот восемьдесят страниц иллюстраций к единственной мыслишке, высказанной в первом же абзаце: "Все счастливые семьи похожи друг на друга, каждая несчастливая семья несчастлива   по-своему".   К   тому   же, процитированная максима тоже весьма сомнительна. Достаточно вспомнить разные представления о счастье у Обломова и Штольца, как толстовская мысль опрокинется. Конечно, если понимать счастье так: "Я в розовом чепце и муж -- приличный блондин, сидим и отражаемся в никелированном чайнике", то Л.H. Толстой будет прав. Но неужто кто-то поверит, будто счастье столь примитивная штука?
     NB.   Отложил работу над статьей, раскрыл Толстого и прочитал повесть "Семейное счастье".   Та   же   беспомощная скукопись, те же фарисейские поучения. Счастье понимается единственным возможным способом: "Я в розовом чепце..." Сюжет прям как топографическая линейка. И зачем Лев Николаевич бросил военную карьеру? говорят, он был неплохим топографом. А вот образчик стиля: "...подумала я, с счастливым напряжением во всех членах..."
     Впрочем, бог с ним, с сюжетом. Не будем слишком строги к Толстому; как умеет, так и пишет, в меру таланта. Переходим к следующему пункту программы: образам и идеям (по-моему, в литературе одно от другого неотделимо, и только школьные учителя   умеют   изучать   их по-раздельности). Уж здесь-то яснополянский старец должен быть в своей тарелке. "Сейте разумное, доброе, вечное", -- по общему мнению сказано о нем. Итак, приступим.
     Наш   образцовый   рассказ   предоставляет   для   анализа единственный образ -- рассказчика. Образ этот оставляет весьма тягостное впечатление.   Сначала лирический герой разглядывает черепаху, а удовлетворив любознательность, бросает ее (Не швыряет, а именно с полным безразличием кидает живое существо на землю, не озаботившись мыслью, что тому может быть больно). Потом он второй раз бросает черепаху, а в конце повествования поволяет зарыть ее в землю. Толстому в голову не приходит, что раз внутри, под скорлупой, "что-то черное и живое", то к нему следовало бы отнестись побережней. Не знаю, может ли болотная черепаха   выбраться   из-под   земли, но читать эти строки мучительно. По аналогии мне вспоминается эпизод из повести Горького "Детство". Хоронят мать, и осиротевший Алеша смотрит, как возятся в могильной яме случайно попавшие туда лягушки. Потом, когда могила уже зарыта, мальчик спрашивает у деда, что станет с лягушками. "Выберутся", -- безразлично отвечает тот. Какая   бездна чувств скрыта в этом небольшом отрывке, и насколько бессмысленна сцена, описанная Толстым! В ней нет ничего, кроме неосознанной жестокости.
     Лев Николаевич в своих детских произведениях создал целую галерею образов, пробуждающих в читателе все самое дурное, что может   быть сокрыто в душе. По счастью, дети достаточно устойчивы к дурному   влиянию,   они   с   редким   упорством переделывают знаменитую сказку "Три медведя", позволяя медведям догнать юную мерзавку, учинившую разгром в медвежьем доме. Далее   они   либо   перевоспитывают   ее, заставляя починить сломанное, либо просто поступают, как должен поступать всякий порядочный медведь с хулиганствующими девицами. А содержание сказки "Волк и мужик" столь мерзостно, что она попросту исключена из круга детского чтения, во всяком случае, я не видел ни одной детской книжки, где эта сказка была   бы напечатана. А ведь в ту пору Ушинским уже была написана "Слепая лошадь", а Погорельским "Черная курица",   Даль   занимался обработкой народных сказок, Тургенев написал "Воробья", то есть, великому писателю было у кого поучиться.
     Особо тягостное впечатление оставляет рассказ "Косточка", словно в насмешку носящий подзаголовок   "быль".   Довольно единственной фразы: "Перед обедом мать сочла сливы и видит, одной нет". Что же это за мелочная крохоборка, пересчитывающая сливы! Конечно, если это самые первые в году, еще счетные сливы, то можно и не считая заметить пропажу одной штуки, но неужели у Толстого не хватило элементарного благоговения перед матерью, чтобы не выводить ее этаким Плюшкиным в юбке? Ведь достаточно было написать что-то вроде: "Мама сразу увидела, что одной сливы не хватает..." -- и все стало бы на свои места. Порок в лице Вани был бы посрамлен, а образ матери не опошлен, ведь на то она и мама, чтобы все знать и все видеть.
     Напоследок    бегло    глянем   на   персонажей   взрослых произведений классика.   Дело привычное, сочинения на тему "Образ князя Андрея" приходилось вымучивать еще в школе. Особое место в этом образе занимает "небо над Аустерлицем", повидав которое князь Андрей уже не мог жить как прежде, ибо высокое небо с ползущими облаками постоянно было перед его взором. Однако, противу общего мнения небо не прибавило князю ни на гран человечности, а лишь каплю презрения к человеческой суетливости; даже рождение сына и смерть маленькой княгини не выбивает его из состояния сплина. И дело не в том, что "плакать он не мог", а просто князь как и прежде остался типом полностью погруженным в себя, просто раньше   его   обуревали   мечты двенадцатилетнего мальчика, а ныне он погружен в созерцание неба и ожидание "простого счастья". В обоих случаях, если говорить об образах, видим нечто примитивное и прямое как офицерская шпага. Прежнему мальчику дали другую игрушку. А ведь русская литература сильна динамичными образами.
     Мне кажется дело заключается в том, что Лев Толстой вовсе не является писателем реалистом. Он пишет не людей, а типажи, не судьбы, а схемы. Выбрать наиболее типичное, освободить от мешающего, с презрением отнестись к правде, если она не согласуется с идеей, насколько мне известно, это признак романтизма. Я не против романтиков, но полагаю, что автору надо быть последовательным. Герои Виктора Гюго до конца верны себе, и Д'Артаньян Александра Дюма всегда остается Д'Артаньяном, за что и любИм многими поколениями читателей. А Лев Толстой, написав сильфидоподобную и   абсолютно   нежизненную   Наташу Ростову, в конце романа вспоминает, что в реальной жизни девочки взрослеют и становятся матерями и хозяйками. И вот он начинает ломать романтический образ, упихивая его в прокрустов сюжет,   и    успешно    справляется    с    задачей,    создав романтико-реалистического   уродца. Наташе Ростовой подобные издевательства безразличны, она никогда не была живой, а романтически   настроенные читательницы чувствуют себя так, словно это их насилует автор. Почитайте школьные сочинения на эту тему -- обнаружите много любопытного.
     Известно, что Николеньку Ростова Лев Николаевич писал со своего отца. Но опять же, Толстой вовсе не старался создать реальный характер. Когда подлинный Николенька начал входить в возраст, мать привела ему наложницу -- крепостную девушку, чтобы мальчик, не дай бог, не занялся онанизмом, а нормально удовлетворял свои половые потребности. А теперь попытайтесь приложить   этот   фактик   к розово-голубому образу Николая Ростова...
     Я вовсе не пытаюсь осуждать Толстого с точки зрения натурализма, Лев Толстой не обязан был описывать   первую внебрачную ночь юного барчука и несчастной девчонки, кинутой ему в постель. Но ведь реальный Николенька не был ни мерзавцем, ни пресыщенным развратником! Он был обычным человеком своего времени. Согласовать несогласующееся, свести противоположности в единый живой образ -- вот где задача литературы! Однако, великого прозаика проза жизни не интересует.
     "Детство. Отрочество. Юность" стоят в толстовском наследии особняком.   В свое время Гарин-Михайловский после лестных отзывов критики о своей повести "Детство Темы" заметил, что всякий грамотный человек может написать одну хорошую книгу -- книгу о собственном детстве. Для этого надо всего-лишь быть честным. Итак, что же нам сообщает честный Лев Николаевич? Известно, что Толстой утверждал, будто помнит себя с годовалого возраста и, вероятно, более позднее детство он должен помнить не просо событийно, но донести мысли, чувства, переживания маленького ребенка. Однако, стоит открыть автобиографичесую трилогию и мы увидем нечто засушенное до уровня гербария. Благовоспитанный   ребенок,   даже   наедине   с    собой    не осмеливающийся быть просто ребенком. Добропорядочное веселье на   балу,   неестественно-взрослое   понимание   происходящего (особенно глава "Папа"). Даже сцена с Карлом Ивановичем кажется неестественной, в ней нет души, а просто взрослый писатель вознамерился показать, как быстро меняется настоение маленького ребенка. Ощущение таково, что автор ничего не помнит из собственного детства, а просто перечитался Руссо. Не возьмусь судить, врал ли граф, основываясь на требованиях дидактики или он действительно с самого рождения был маленьким старичком, но в любом случае вывод получается неутешительный: ни лжец, ни старичок-моралист не способен сказать читателю хоть что-то ценное. Недаром Даниил Хармс, человек удивительно чуткий ко всякой фальши, именно о Льве Толстом написал свое язвительное: "Лев Толстой очень любил детей..."
     Официальные критики любят прилагать ко Льву Толстому определение: "гуманист". Однако, каков же реальный гуманизм первого толстовца?

Вторая русская книга для чтения открывается еще одной былью: "Девочка и грибы". В этом рассказе маленькая девочка попала под поезд, но осталась жива, поскольку поезд проехал над ней. Некогда четырехлетний автор этих строк оказался достаточно умен, чтобы посоветоваться с родителями, прежде чем повторить столь заманчивый эксперимент. Однако, не всем так повезло как мне, кое у кого поезд оказывался проворней родителей. И когда первые малолетние читатели погибли на рельсах, Лев Толстой не бросился вслед за ними под колеса, не покончил с собой иным способом, он даже не запретил перепечатывать рассказ, обрекая на гибель все новых и новых детей. " Мне отмщенье и аз воздам", -- годится для эпиграфа, но применять его к себе Толстой не желал.   Возможно, список толстовских жертв пополняется до сего дня. Как тут не вспомнить Достоевского и его фразу о единой слезе ребенка.
     Могут   возразить,   что не следует смешивать личность писателя и его книги. Тот же Достоевский вдрызг проигрывался в карты   и жил на содержании у жены. Некрасов и Тургенев устраивали многолюдные выездные охоты с десятками загонщиков. Пушкин также...
     Все это верно. И все-таки случай с Толстым выпадает из ряда вон. Пепел Януша Корчака стучит в мое сердце.

     Думаю, что мною достаточно сказано о различных сторонах художественного творчества сиятельного графа, хотя доводы и примеры можно было бы наворачивать еще и еще. Несмоненно, мое выступление вызовет негативные отклики. Одно лишь объявленное
намерение написать критический отзыв о творчестве Л.H. Толстого уже породило замечания о "слоне и Моське", "собаке и караване". Пусть, я к этому готов. Я жду критики, но заранее предупреждаю, что отзывы типа: "Все равно Толстой -- великий писатель" или "А мне нравится" -- никому и ничего не доказывают. Борис Натанович Стругацкий, чьим учеником я имею честь себя считать, говорил: "Как бы плохо вы ни написали вашу повесть, у вас обязательно найдутся читатели, тысячи читателей,   которые   сочтут   ее шедевром...   Как бы хорошо вы ни написали свою повесть, обязательно найдутся читатели, и это будут тысячи читателей, которые   сочтут   ее чистым барахлом". Переиздайте сегодня стихотворения графа Хвостова под каким-либо псевдонимом, чтобы одиозное имя не пугало людей, и найдутся тысячи читателей из самых интеллигентных кругов, которые будут искренне восхищаться "неизвестным поэтом конца XVIII века:
      Коль чужд тебе талант и скуден дар природный
      Расстанься с музою, твой будет труд бесплодный.
      От стихотворного отстань ты ремесла,
      Ползущих на Парнас не умножай числа!

     Жаль, что другой граф не читал этих строк.
     Куда интереснее было бы такое мнение защищающее Льва Толстого: "Да, фраза, выдранная из текста "Поликушки", длинна, переполнена мусорными словами и грешит повторами. Да, сочетание "свое лицо" является тавтологией. Да, облокотить лицо нельзя, поскольку у лиц не бывет локтей, а если улечься подбородком (не лицом!) на локоть, то получится немыслимая собачья поза. Все это верно, но и путанность фразы и все ляпы, и особенно собачья поза являются лучшей характеристикой Акулины, именно так, путанно и неосознанно она думает". Это был бы действительно довод, если бы при этом фразы описывающие барыню оказались взбалмошны и экзальтированы, приказчик описывался бы словами краткими, но изворотливыми, и так далее. Однако, этого нет, все персонажи, от барыни, до старика Дутлова описаны одним нудным стилем, пригодным лишь для Акулины. (Эх, пришлось-таки прочесть "Поликушку"!)
     И еще одно мнение нельзя сбросить со счетов. Что бы ни представляли собой творения Льва Толстого, к настоящему времени над ними образовался столь мощный пласт культурных наслоений, что у многих в высшей степени честных и умных людей невольно возникнет ощущение, что посягнуть на Толстого, значит посягнуть на самое культуру. Слишком долго Лев Толстой незаслуженно считался классиком русской литературы, оттеснив в сторону истиных титанов: Гоголя, Чехова и Достоевского. Как это могло произойти? Думается, ответ заключается в следующем:
     Девятнадцатый   век   был временем писателей-романистов. Великая английская литература в этот период   представлена творчеством Диккенса и Теккерея, великая французская литература могла гордиться именами Бальзака, Виктора Гюгю и Александра Дюма. А великая русская литература не могла похвастаться ничем. Не было у русских ни единого романа, перевалившего за тысячу станиц. И вдруг у не слишком известного литератора графа Толстого объявляется четырехтомная громадина, в полтора раза превышающая самый толстый роман Диккенса или Дюма. Каковы бы ни были ее достоинства, "Война и   мир"   была   обречена   на восторженный прием, исключительно из патриотических чувств: мы, мол, не хуже гнилого запада. А тот факт, что толстовский опус прямо-таки просится для школьного разбора, особенно радовал наших доморощенных критиков. Чахоточные властители дум начала шестидесятых уже сошли в могилу, и господин Страхов мог беспрепятственно заложить основы   "понимания"   толстовского романа. В самом деле, подлинный анализ произведения трудное и неблагодарное дело, куда проще обозвать Достоевского "больным талантом",   а   Лескова и попросту графоманом, небрежно и бездоказательно пихнуть Лейкина с его выкормышем   Антошей Чехонте (легковесны, мол!), а затем приняться за сладостный образ князя Андрея. Ведь это так просто, критику думать не надо, резонерствующий автор все уже объяснил, достаточно лишь извлечь нужные цитаты из столистового монблана.
     Имеется и второй, еще более важный фактор. Со времен позорной Крымской кампании прошло восемь лет, а это как раз тот срок, когда у побитой нации невиданно возрастает воинствующий патриотизм (подросло новое поколение, которое горько жалеет, что "опоздало на войну", и полагает, что уж оно-то...). Очень хочется реванша, и напоминание, что после Аустерлица франзуцы все-таки были "отгвожжены", сладостно греет душу.
     Так или иначе, несчастье произошло, Толстой стал считаться образцом русской литературы ("Когда б вы знали из какого сора...").   Но значит ли это, что ложных идолов следует оставлять в покое и благодушно наблюдать их торжество? Если бы господствующее мнение всегда было правильным, мы до сих пор жили бы на плоской Земле. Кто-то должен первым крикнуть правду. И пускай меня после этого называют глупым мальчиком, пусть, если угодно, сравнивают с Моськой и той лягушкой, что вола превзошла -- все равно, истина дороже.
     ЛЮДИ! КОРОЛЬ-ТО ГОЛЫЙ!

Святослав Логинов

Долой "Войну и мир"?

OLGA — Sun, 05 Oct 2008 13:24:39 GMT

Забавный взгляд на школьную программу. С удовольствием помещу целиком.

__________________________________________________________

Святослав Логинов

О графах и графоманах или почему я не люблю Льва Толстого

     Прежде чем начать рассуждение о творчестве Льва Толстого необходимо сформулировать несколько до идиотизма элементарных истин:
     а) Дети наше будущее.
     б) Нельзя быть хорошим человеком, если ты ненавидишь
детей.
     в) Нельзя работать с детьми, если ты не умеешь этого
делать.
     г) Для детей все должно быть сделано как для взрослых, но
гораздо лучше.
     Отсюда следуют выводы:
     Писать для детей надо как для взрослых, но гораздо лучше. Взрослый, наткнувшись на плохую книгу, пожмет плечами   и отбросит поделку. Ребенок беззащитен перед графоманом, плохая книга может его просто-напросто покалечить. Писателя   прежде всего следует оценивать по тем его произведениям, что адресованы   детям.   Можно   как   угодно относиться к Гоголю, Тургеневу или Достоевскому, но они строчки не написали для детей, и ваше мнение останется вашим личным мнением, от которого у этих писателей ничего не убавится и не прибавится. (Для справки: я нежно люблю Гоголя, весьма холодно
отношусь к Тургеневу, а Достоевский, по-моему, слишком страшен, чтобы любить его книги, и слишком громаден, чтобы оценивать его терминами: Нравится -- Не нравится).
     Если же литератор писал для детей, у нас появляется объективный критерий оценки. Можно разбирать   произведения Дмитрия Нарксисовича Мамина-Сибиряка, находить достоинства и недостатки в его романах, но достаточно прочесть чистейшие, прозрачнейшие "Аленушкины сказки", и все станет на свои места. Сейчас модно поругивать Максима Горького, однако прочтите "Воробьишку"   или "Ивана Дурака" и вы увидите настоящего писателя. Владимир Маяковский умерял ради детей свой бас и особо тщательно занимался "добычей радия", подбирая слова для детских стихов. Там вы не найдете "Последних дней Донца", какие встречаются в других его произведениях. Значит, Маяковский поэт, а все прочее -- наносное. При желании можно найти ляпы и небрежности в произведениях Аксакова или Гаршина, однако, "Аленький цветочек" и "Лягушка путешественница" -- безупречны.
Если бы А.H. Толстой ограничился тем, что написал "Петра Первого" и "Хождение по мукам", а Шолохов не создал ничего, кроме "Тихого Дона", то было бы весьма трудно решить, кто является лучшим русским писателем ХХ века. Но Шолохов написал "Нахаленка", а Толстой -- "Приключения Буратино", "Сорочьи сказки", "Рассказы и сказки для детей"... и я по-прежнему не знаю, кому отдать первое место. Склоняюсь в пользу Толстого, но исключительно по количеству написанного. А как   оценивать Булгакова я не знаю, Булгаков не писал для детей.
     И последнее. Гением является тот человек, который пишет для взрослых как для детей. Александр Сергеевич Пушкин не создал ни единой строки, адресованной детям, однако, все его сказки, даже такая взрослая вещь как "Руслан и Людмила", немедленно стали детским чтением. Значит, в русской литературе имеется по меньшей мере один несомненный гений.
     С этих же позиций я собираюсь оценивать и "творчество" сиятельного графа Толстого, Льва Николаевича. Во всех случаях, где   можно   я   буду   ограничиваться разбором произведений адресованных детям, а к прочим сочинениям аппелировать лишь для получения дополнительной информации.
     Сразу уточню, что кроме "Рассказов из Азбуки" и "Русских книг для чтения" мною у Льва Толстого прочитаны: рассказ "После бала"; романы "Война и мир", "Анна Каренина", "Воскресенье"; повести "Детство.   Отрочество. Юность",   "Казаки",   "Хаджи Мурат", комедия "Плоды просвещения". Мне могут сказать, что этого мало, что следовало бы прежде прочитать "Холстомера" или "Семейное счастье". На это отвечу, что для того, чтобы оценить свежесть осетрины вовсе не обязательно съедать всего осетра целиком.
     Для   подробного разбора я выбрал рассказ "Черепаха", помещенный в "Третью русскую книгу для чтения". Этот рассказ я приведу здесь целиком:

Лев ТОЛСТОЙ. ЧЕРЕПАХА. (рассказ)

Один раз я пошел с Мильтоном на охоту. Подле леса он начал искать, вытянул хвост, поднял уши и стал принюхиваться. Я приготовил ружье и пошел за ним. Я думал, что он ищет куропатку, фазана или зайца. Но Мильтон не пошел в лес, а в поле. Я шел за ним и глядел вперед. Вдруг я увидал то, что он искал. Впереди его бежала небольшая черепаха величиною с шапку. Голая темно-серая голова на длинной шее была вытянута как пестик; черепаха широко перебирала голыми лапами, а спина ее вся была покрыта корой.

     Когда она увидала собаку, она спрятала ноги и голову и опустилась на траву, так что видна была только одна скорлупа. Мильтон схватил ее и стал грызть, но не мог прокусить ее, потому что у черепахи на брюхе такая же скорлупа, как и на спине. Только спереди, сзади и сбоков есть отверстия, куда она пропускает голову, ноги и хвост.
     Я отнял черепаху у Мильтона и рассмотрел, как у нее разрисована спина, и какая скорлупа, и как она туда прячется. Когда держишь ее в руках и смотришь под скорлупу, то только внутри как в подвале, видно что-то черное и живое. Я бросил черепаху на траву и пошел дальше, но Мильтон не хотел ее оставить, а нес в зубах за мною. Вдруг Мильтон взвизгнул и пустил ее. Черепаха у него во рту выпустила лапу и царапнула ему рот. Он так рассердился на нее за это, что стал лаять и опять схватил ее и понес за мною. Я опять велел бросить, но Мильтон не слушался меня. Тогда я отнял у него черепаху и бросил. Но он не оставил ее. Он стал торопиться лапами подле нее рыть яму. И когда вырыл яму, то лапами завалил в яму черепаху и закопал землею.
     Черепахи живут и на земле, и в воде, как ужи и лягушки. Детей они выводят яйцами, и яйца кладут на земле, и не высиживают их, а яйца сами, как рыбья икра лопаются -- и
выводятся черепахи. Черепахи бывают маленькие, не   больше блюдечка, и большие, в три аршина длины и весом в 20 пудов. Большие черепахи живут в морях.
     Одна черепаха в весну кладет сотни яиц. Скорлупа черепахи -- это ее ребра. Только у людей и других животных ребра бывают каждое отдельно, а у черепахи ребра срослись в скорлупу. Главное же то, что у всех животных ребра бывают внутри, под мясом, а у черепахи ребра сверху, а мясо под ними.
---------------------------------------------------------------

     Вот и весь рассказ. В книге он занимает ровно сорок шесть строк. В этих сорока шести строчках, словно свет в дивно ограненном алмазе собраны, кажется, все возможные языковые и сюжетные ляпы. Начнем, как водится, с мелочей, с того, что называется у литераторов блохами. Это -- мелкие, досадные и легко исправимые ляпчики.
     а) Повтор слов. Читателю предоставляется самому посчитать, сколько раз граф употребил на сорока шести строках слово "она" или "была". Отмечу лишь удивительную парность повторов: в конце первого абзаца в одном предложении употреблены слова "голая" и "голыми" (в том же предложении -- дважды "она"). В конце третьего абзаца дважды фигурирует слово "лапами". В том же абзаце Мильтон "пустил", потому что черепаха "выпустила", там же два раза подряд слово "опять". Примеров можно накопать еще, но не будем занудничать.
     б) Тавтологии. Скрытая тавтология весьма распространенная ошибка неопытных и плохих литераторов. "...небольшая черепаха величиною с шапку" -- классический пример подобного ляпа. Если указаны размеры (с шапку), то зачем говорить, что они невелики? Или граф хочет сказать, что для болотной черепахи вырасти величиной с шапку, значит быть небольшой?   Но   это   уже откровенное вранье.
     в) Паразитные рифмы. "Вдруг я увидал то, что он искал." Да вы поэт, Лев Николаевич!
     г) Двусмысленности. "Голая темно-серая голова на длинной шее была вытянута как пестик", -- даже из контекста невозможно понять, что имел в виду автор. Была ли голова вытянутой формы, или голова вместе с вытянутой шеей напоминали собой пестик? Не знаю, стоит ли предлагать читателю подобные шарады... только если специально сочиняешь каламбур.
     Есть   еще   одна   разновидность двусмысленности, когда несложно понять, что имел в виду автор. Однако, подобные ляпы еще    более    неприятны,    нежели   предыдущие.   Психология читательского восприятия такова, что человек сохраняет   в кратковременной    памяти    последнее    из   значащих   слов, встретившихся в тексте,   и   соотносит   его   с   ближайшим местоимением, если оно совпадает по грамматической форме. Читаем: "...спина ее вся была покрыта корой. Когда она увидала собаку, она спрятала ноги..." На этом месте читатель гулко икает и начинает отчаянно соображать, откуда у коры взялись ноги. Затем он припоминает, что в тексте еще фигурировала спина
и пытается представить спину, увидевшую собаку. Затем, если у читателя хорошая память, припоминается "шея", "голова", "шапка" (это все претенденты на обладание ногами). Лишь затем в тексте, который приходится сканировать в обратном порядке, следует "черепаха". Весь этот процесс занимает десятые доли секунды и осознается как краткая мучительная судорога в процессе чтения. Не знаю, должно ли чтение доставлять радость, но я твердо уверен, что оно не должно представлять из себя цепь мучительных судорог. А то, что перед нами именно цепь, сомнений нет, на сорока шести строчках один и тот же ляп повторен шесть (!) раз. Особенно хорошо смотрится сочетание: "...царапнула рот. Он так рассердился..."
     д) Мусорные слова. Подобно тому, как бывает чистая и неряшливая речь, бывает также чистый и неряшливый текст. Большое   количество   слов,   не несущих смысловой нагрузки воспринимается   в   тексте    подобно    косноязычной    речи, переполненной словечками типа: "вот", "значит", "блин"... И то, и другое свидетельствует об отсутствии культуры. Какой же образец   культуры являет Лев Николаевич Толстой? "Он так рассердился на нее за это, что стал лаять, и опять схватил ее и понес   за мною". В данном предложении восемнадцать слов. Смысловую нагрузку несут   слова:   "рассердился",   "лаять", "схватил", "понес" и, отчасти, "он". То есть, пять слов из восемнадцати. Все остальное -- мусор. Может ли считаться качественным текст, на восемьдесят процентов состоящий из мусора? Поэт призывал: "Правилу следуй упорно: чтобы словам было тесно, мыслям просторно". К мыслям мы еще вернемся, а сколь просторно словам   в   сочинениях   Льва   Николаевича, по-видимому, ясно. Некогда мне довелось прочесть статью о том, насколько большое количество подтекста вложено Пушкиным в строку: "Зима. Крестьянин, торжествуя..." Ничего подобного я ни разу не встретил у Толстого. Один слой восприятия, дидактика в чистом виде. "Сиди, Петя, долго в шкапу за то что ты трус".
     Среди   мусорных   слов особое место занимает словечко "вдруг". Оно резко снижает смысловую насыщенность текста, автор как бы предупреждает читателя: "Сейчас я буду тебя удивлять". "Валяй!" -- зевает читатель, устраиваясь поудобнее. С этого мгновения его уже ничем не удивить, ему все неинтересно. У Виталия   Бианки   есть   специальный   рассказ,    посвященный употреблению слова "вдруг" в описаниях природы. В природе все совершается вдруг, и именно поэтому автор должен найти иные слова, иначе текст не будет восприниматься. Как заметил сам Лев Толстой: "Пугает, а не страшно". В рассказе "Черепаха" слово "вдруг"   употреблено   два   раза, но и в других текстах, посвященных природе, Лев   Николаевич,   ничтоже   сумняшеся, употребляет этот злейший из паразитов.
     е) Подбор правильного слова. Здесь мы уже переходим от ремесла к искусству. Единое фальшивое слово способно разрушить впечатление от целой, прекрасно написанной страницы. "Единожды солжешь, кто тебе поверит?" И в то же   время,   точное, единственно верное слово оказывает волшебное действие, оживляя придуманный писателем мир. Воистину, "вначале было слово". По крайней мере, для литературы это утверждение абсолютно. Я не помню случая, чтобы хоть одна строка Льва Толстого заставила меня счастливо вздрогнуть и замереть от красоты слова, а вот фальши у него более чем достаточно. Ярчайшим примером является употребление слова "рот" применительно с собаке. Бог с тем, что "царапнуть рот" невозможно, это лишь один из тысяч толстовских ляпов. Но ведь рассказ написан для детей,   в массе своей деревенских, которые весьма строго различают понятия: лицо и морда, рот и пасть. Вспомните Чехова: "...и стала ейной мордой меня в харю тыкать". У селедки -- морда, у Ваньки -- харя. Только так, и не иначе. Одно беда -- слово "пасть" создает представление о злобном хищнике, оно тоже неприменимо к собственной собаке.   Положение   складывается безвыходное, нужного слова нет. В том и заключается задача писателя -- найти слово, когда его нет. Лев Толстой эту задачу даже не попытался решать.
     Однажды, перечитывая Пришвина, я остановился на описании играющей лисы. "Пастишка разинута," -- вот оно, слово! Не знаю, какой кровью далось оно Пришвину, возможно, выплеснулось само безо всякого труда. "Читателя не интересует писательский пот", -- говорил Максим Горький. Важен реультат. Михаил Пришвин -- писатель, Лев Толстой -- халтурщик.      Кстати, если подставить пришвинское слово в толстовский рассказец, то получится еще хуже, чем было. Единственное правильное слово в куче мусора будет звучать особенно фальшиво. За примерами не надо далеко ходить. В романе "Война и мир" Лев Николаевич употребляет красивое слово "гвоздить", употребляет нудно и настойчиво, раза четыре кряду, чтобы всякий доспел заметить, как он, граф Толстой черпает в народной речи. И от этого повторения слово гаснет, превращаясь в нечто скверное.
     е) Есть еще один вид текстуальной ошибки -- откровенная реникса, случайно проскользнувшая в тексте. Нечто вроде фразы из рассказика "Гроза": "Катя взяла Машу на спину, сняла чулки, перешла речку..." Хвала аллаху, подобные ляпы даже у Толстого встречаются не слишком часто, во всяком случае, в рассказе "Черепаха" их нет.
     Чтобы сохранить объективность, следует обратиться и к взрослым сочинениям Толстого, проверить, правда ли и там столь велико количество ляпов. Снимаю с полки первый попавшийся том, открываю наугад. Первые три предложения вполне ординарны. А вот четвертое -- шедевр: "Она уже не плакала, но, облокотив свое еще красивое худое лицо, уставилась глазами на догоравшую свечу и думала о том, зачем она вышла замуж, зачем столько солдат нужно, и о том еще, как бы ей отплатить столяровой жене". Полный набор преступлений против русского языка! Теперь стоит поглядеть, что это я процитировал... "Поликушка" -- не читал и, теперь уже ясно, что читать не буду.
     Делаю вторую попытку. Палец сходу упирается в нечто монструазное: "Пятое то, что в нашем обществе, где влюбление между молодым мужчиной и женщиной, имеющее в основе все-таки плотскую любовь, возведено в высшую поэтическую цель стремлений людей, свидетельством чего служит все искусство и поэзия нашего общества, молодые люди лучшее время своей жизни посвящают: мужчины на выглядывание, приискивание и овладевание наилучшими предметами любви в форме любовной связи или брака, а женщины и девушки -- на заманиванье и вовлечение мужчин в связь или брак". Комментарии излишни. Более густую смесь канцелярита с псевдонаучной терминологией трудно себе представить.
     Мне могут возразить, что данное чудовище взято не из художественного текста, а из послесловия   к   "Крейцеровой сонате". Однако, я глубоко убежден, что у художника все должно быть художественно, иначе это не художник. Интереса ради загляните в собрание сочинений Дмитрия Менделеева. Даже в самых специальных работах вы увидите образцы блестящего русского языка. Труды Марковникова, Кучерова, Бородина можно смело отнести к вершинам изящной словесности. Александр Энгельгардт одинаково    художественно   писал   и   очерки   для   журнала "Современник", и статьи об амидах неорганических кислот. Причем такое положение было не только в русской литературе. "Lettres choisies" Ги Патена являются вершиной французской литературы, без   них   невозможно представить ни творчество Сирано де Бержерака, ни утонченные "Письма" мадам де Совиньи. А ведь Патен был врачом, перед нами специальные научные труды! Луи Пастер был избран в Академию не за научное содержание своих работ, а за их блестящее литературное оформление. Один лишь Лев Толстой позволяет ставить себе двойную планку и гнать заведомую халтуру.
     И наконец, чтобы больше не возвращаться к текстуальному анализу, скажем несколько слов о богатстве языка.   Давно известно, что самый богатый словарный запас среди русских писателей у Александра Сергеевича Пушкина -- более сорока тысяч слов. (Под словарным запасом литератора понимается список слов, употребленных им в письменном виде). И почему-то исследователи стыдливо умалчивают о словаре Льва Толстого. Можно подумать, что эти данные просто засекречены. Лишь однажды я нашел упоминание, что активный словарь В.И. Ленина превышает таковой у Льва Толстого. Выясняется, что не так это и трудно -- превзойти    Льва    Толстого.   Самый   грубый   анализ   дает приблизительную цифру: что-то около пятнадцати тысяч слов, а возможно даже и меньше. Смешно сказать, но мой словарный запас в два раза больше, нежели у Льва Толстого.
     Однако, слова словами, но не менее важно, что этими словами сказано. Поэтому, переходим к разбору сюжетов.
     Вернемся к рассказу "Черепаха" и рассмотрим его структуру. Нетрудно заметить, что перед нами научно-популярное сочинение, повествующее о том, сколь разнообразно семейство черепах, и чем черепахи отличаются от прочих животных. К очерку о черепахах
насильно прилеплена охотничья байка о том, как злобная черепаха "царапнула рот" бедной собачке. То есть, автор умудрился развалить крошечное сочинение на две нестыкующиеся части. Если это называется писательским   мастерством,   то   что   тогда
графомания?
     Для сравнения приведу научно-популярный рассказ для детей, который мне кажется образцом подобного рода литературы. Текста под рукой нет, поэтому цитирую по памяти:

(продолжение следует)

О перспективах книжного рынка

Berserk — Sun, 05 Oct 2008 12:17:55 GMT

Наткнулся на забавную статью о перспективах книжного рынка, которая, полагаю, еще не устарела. Оказывается у русского фэнтези есть перспективы. Публикую ее целиком.

Выйти в тираж

Александр Макаренко

Отрасль. Российский книжный бизнес столкнулся со снижением популярности наиболее «денежных» жанров и борьбой государства против серых финансовых схем.

Знаменитая книжная ярмарка в «Олимпийском», даже со скидкой на «мертвый» летний сезон, сегодня переживает не лучшие времена. Еще 3–4 года назад продавцы не успевали выкладывать на прилавки «ироничные детективы» от Дарьи Донцовой и «крутые мужские романы» от Александра Бушкова. Сегодня, пожалуй, единственные, кто интересуются литературными кумирами прошлых лет – толстые мухи, лениво перелетающие с одного томика на другой. Продавцы, некогда целый день мечущиеся между торговой точкой и складом, ныне обреченно сидят на раскладных стульях, лениво переругиваясь или перекидываясь в карты.

– Что, не берут детективы-то? – подначиваю высокого худого продавца, в котором как-то неуловимо чувствуется неудавшийся писатель.

– Не слишком, – пожимает плечами тот. – Было время, когда дамочки из Подмосковья специально на утренних электричках к нам приезжали, чтобы очередную Донцову первыми получить. Сегодня же народ просто устал ото всех этих однообразных детективов, он хочет свежих сюжетов и идей, а не пережевывания одного и того же «мыла»!

Хроника пикирующей книги. И «усталость» эта выражается, прежде всего, в «голосовании кошельком» в книжных магазинах. По предварительным данным Ассоциации производителей книгопечатной продукции (АПКП), в этом году детективы принесут издателям $230–240 млн, что примерно на 6% меньше показателя 2007 года. После 17-процентного роста в 2004 году подобные итоги игроков книжного бизнеса, мягко говоря, не радуют.

«Рынок детективов достиг своего предела и начинает сжиматься, – говорит главный редактор специализированного издания «Книжный бизнес» Владимир Драбкин. – В ближайшие два-три года ситуация будет только ухудшаться». Снижение популярности массовой литературы выразилось и в уменьшении количества изданий-бестселлеров, то есть тех, тираж которых составляет как минимум 100 тыс. экземпляров. Если, по данным Российской книжной палаты, в 2005 году их было 562 (доля в общем тираже российских книг – 19%), а в 2006 – 524 (16,9%), то в 2007 – 516 (16,6%).

«По-настоящему новых имен, которые бы взорвали книжный рынок своими произведениями, в России не было уже давно», – сетует литератор Дмитрий Быков.

Разумеется, столь нерадостная для книгоиздателей ситуация не могла не сказаться на общем тираже выпускаемых в России книг и брошюр. Если в 2005 году он составлял 669,4 млн экземпляров, а в 2006-м – 633,5 млн, то в 2007-м – 612,3 млн экземпляров. Уменьшился и средний тираж: по данным Российской книжной палаты, в прошлом году он составил 6119 экземпляров, в то время как в 2004 году доходил до 7709 экземпляров. Общее падение тиражей привело к тому, что издатели не могут увеличивать цены на книги такими темпами, какими им бы хотелось. «Почему на Западе книгоиздательство выгодный бизнес, даже если вести его полностью «вбелую», а в России на нем можно заработать, если только использовать серые и черные налоговые схемы? – задается вопросом литературный агент Анатолий Сорокин. – Да потому, что при сопоставимых расходах на печать розничная цена книги в Европе составляет 15 евро, а у нас примерно 4,5 евро. В 2007 году средняя цена одного книжного экземпляра поднялась на 13–14%, в то время как в начале года некоторые издатели говорили о 30% как о минимально допустимом росте».

Атака на «серость». Впрочем, беда, как известно, не приходит одна – наравне с падением популярности «русских детективов» и общего числа тиражей, издатели столкнулись с такой проблемой, как наступление государства на серые схемы ведения этого бизнеса. «Я не знаю ни одного так называемого российского бестселлера, реальный тираж которого не был бы больше обозначенного в выходных данных в 3–5 раз», – говорит попросивший об анонимности заместитель директора крупного московского издательства Михаил. Однако занижение реальных тиражей, с которых нужно платить налоги – лишь вершина айсберга мошенничеств в книжной сфере.

По просьбе «Ф.» эксперт рассказал об одном из самых популярных из них, заключающемся в использовании «поганок» или «помоек», то есть фирм-однодневок.

К примеру, издатель учреждает подобную «поганку», а потом продает ей книгу себестоимостью в 20 рублей за 21 рубль. «Поганка» продает книгу другой фирме, скажем, «поганке» оптовика, за 40 рублей, а тот реализует их по 41 рублю. Почти вся прибыль уходит в «поганки», которые налогов с нее не платят.

«Вот только скоро о подобных методах, похоже, придется забыть, – серьезно говорит Михаил. – Кое-кому в нашем бизнесе уже звонили знакомые из налоговой, говорили, что в рамках нацпроекта по борьбе с коррупцией из Кремля спустили разнарядку поймать несколько издателей «за руку». Так что, мол, если не хотите попасться, переходите на игру «вбелую».

Рыночные коллизии. Может показаться парадоксальным, но на фоне «пробоин», которые в последнее время получила лодка издательского бизнеса, отрасль год за годом умудряется ставить все новые рекорды по объему рынка. По данным АПКП, если в 2000 году последний составлял $1 млрд, то в прошлом году – уже $2,5 млрд, увеличившись по сравнению с 2006 годом на $200 млн. «Удивляетесь? Не стоит. «Рынок растет лишь за счет количества наименований, а не тиража, – объясняет Анатолий Сорокин. – Средний тираж книги в России составляет всего около 7 тыс. экземпляров, что в несколько раз меньше, чем в США или Китае. А это очень сильно тормозит развитие рынка, так как чем выше тираж той или иной книги, тем ниже удельные затраты на ее допечатную подготовку».

Если говорить о главных игроках российского книжного рынка, то в пятерку крупнейших издательств сегодня входят «Эксмо», «АСТ», «Олма-пресс», «Радуга» и «Инфра-М» (всего в России насчитывается около 2,5 тыс. издательств). В целом же в прошлом году 25 лидеров российского книгоиздания общими усилиями выпустили 24847 различных книг общим тиражом 367,8 млн экземпляров (54,9% от совокупного тиража выпущенных в стране книг).

В поисках новых жанров… Впрочем, справедливости ради стоит сказать, что «красивые» цифры роста рынка уже давно не вводят капитанов книжного бизнеса в эйфорию. «Они прекрасно понимают, что возможности экстенсивного роста отрасль давно исчерпала, и уже несколько лет структурно перестраивают свой бизнес, чтобы приспособиться к новым реалиям», – говорит аналитик «Финама» Владислав Исаев. Какие структурные перемены имеются в виду? «Совершенно очевидно, что рынок сегодня переходит от количества к специализации, – говорит Анатолий Сорокин. – Лучше, чем «бестселлеры для всех», делать книги одной узкой направленности, причем точно знать, как и для кого». Хороший пример подобного подхода демонстрирует «Эксмо». Если еще недавно его «фирменным блюдом» была развлекательная художественная литература (в свое время, по некоторым данным, до 25% экономики издательства держалось на Дарье Донцовой), то сегодня компания Олега Новикова борется за лидирующие позиции в сегментах современной поэзии и прозы, а также детской, образовательной и профессиональной литературы. «Сегмент образовательной литературы мы активно развиваем на протяжении трех последних лет и по объему продаж являемся в нем лидерами рынка, – говорит Олег Новиков. – При этом мы планируем развивать сегментацию и в дальнейшем: в частности, поставили себе задачу в ближайшее время выйти на первое место и в сегменте детской литературы».

Постепенно затрагивают структурные перемены в книжном бизнесе и художественную литературу. Издатели активно ищут «нераспробованные» российским читателем жанры, которые смогли бы «выстрелить» так же, как в свое время «иронические» детективы. «Совершенно ясно, что женский детектив сегодня постепенно уходит с рынка, – говорит литератор Дмитрий Быков. – Типажи справедливого мента и благородного бандита также теперь мало кому нужны. Думаю, что бестселлерами ближайшего будущего станут славянское фэнтези и, учитывая государственную политику последних лет, конспирологические детективы о кружащих вокруг врагах и т. д.». В свою очередь, Олег Бартенев надеется найти авторов, способных творить качественную российскую мистику в духе Стивена Кинга. А главный редактор издательства «Иностранка» Сергей Пархоменко верит в такой весьма популярный на Западе жанр, как «книга, написанная журналистом». Наконец, директор издательства AdMarginem Александр Иванов считает, что общество сейчас нуждается в положительном герое нашего времени: им вполне может стать преуспевающий менеджер, решивший круто изменить свою жизнь, сорваться с насиженного места и отправиться, например, в горячую точку. Также перспективными жанрами издатели и литераторы видят современный производственный роман (пока на этом «поле» почти в одиночку работают Юлия Латынина и Павел Астахов, надеющийся стать российским Джоном Гришэмом), гламур и антигламур, научно-популярную литературу и – как это ни удивительно – философскую прозу.

…и авторов. Издатели видят новые жанры, которые способны привлечь читателей к книжным прилавкам. Но вот с авторами беда. Вроде бы издательствам не на что жаловаться: по данным Российского авторского общества (РАО) и Всемирной организации интеллектуальной собственности (ВОИС), только за последний год число россиян, желающих зарегистрировать свои повести, романы и рассказы, выросло на 40%. «Но 95% авторов, приходящих к нам, это графоманы, которые в лучшем случае могут работать книггерами (люди, пишущие произведение по заданной схеме – «Ф.») на проектах раскрученных авторов, – говорит Михаил. – Еще 4% – шизофреники, которые ведут себя неадекватно, например, грозятся выброситься из окна, если их гениальное творение не будет напечатано. И лишь менее 1% можно назвать нормальными авторами, но гениальных по российским меркам, таких, как Акунин или Маринина, я среди них не встречал».

А вот кого эксперт встречал, так это, по его словам, «откровенных психов». В издательской среде популярна история о том, как один новосибирский писатель опубликовал в газете заметку с говорящим названием «Повесть моя хорошая, но хочется все время есть». Автор, которого равнодушие издателей довело до отчаяния, предложил передать городу свою домашнюю библиотеку, а взамен попросил постоянный продуктовый паек. Работника умственного труда спасали всем миром: горожане приносили в редакцию крупу, сахар, сало, соль, домашнее варенье, картошку. Местное отделение Красного Креста выделило комплект новой одежды, а одна из средних школ предложила кормить писателя каждый день бесплатными завтраками и обедами.

Структурная «перестройка». Затронули происходящие в книжной отрасли структурные перемены и организационную модель издательского бизнеса. «Избежать стагнации рынка сегодня можно с помощью расширения специализированной розницы и географии дистрибуции, – говорит Владислав Исаев. – Именно этим все крупнейшие издатели сейчас занимаются». К примеру, «Эксмо» уже имеет сеть дистрибуторских центров в девяти городах России, а также на Украине и в Казахстане, на что в общей сложности потрачено около $10 млн. «С помощью этих центров наши дистрибуторы получают книги напрямую от издательства и обеспечивают оперативную доставку продукции «Эксмо» в магазины, – говорит Олег Новиков. – Таким образом, мы можем оперативно поставлять новинки в различные регионы страны, что крайне важно для развития рынка».

В свою очередь, по мнению партнера консалтинговой компании «Стратегика» Александра Ованесова, подобная система дистрибуции позволяет «Эксмо» еще и контролировать ценообразование, дает возможность не только довести книги до полок, но и правильно их расставить. И, ко всему прочему, увеличивает стоимость «Эксмо» как минимум на 20%.

Еще одно изменение в бизнес-модели издательств заключается в их активной экспансии в розницу. «Сетевой книжный ритейл сегодня весьма привлекателен – за последние два года объемы продаж в нем выросли втрое, а количество магазинов удвоилось», – говорит Александр Ованесов. Согласен с ним и Олег Новиков. «Ситуация на рынке станет более благоприятной только в том случае, если удастся сформировать хорошую сеть розничных магазинов в регионах России», – говорит генеральный директор «Эксмо». И его слова не расходятся с делом. В начале мая издательство объявило об объединении двух принадлежащих ему сетей книжных магазинов – «Буквоеда» и «Нового книжного». Процесс должен завершиться к середине 2009 года. Мажоритарный пакет акций (63%) объединенной компании будет принадлежать совладельцам «Эксмо», остальные бумаги распределятся между владельцами сетей. Амбиции единой книготорговой сети, ни много ни мало, заключаются в желании стать федеральным лидером книготоргового рынка (в ее активе – 120 магазинов под брэндом «Новый книжный» и 28 «Буквоедов»). Для этого в течение трех лет планируется открыть не менее 120 магазинов в «ключевых» российских городах с населением от 100 тыс. человек и выше. Другие издательства стараются от «Эксмо» не отставать. Так, группа компаний «Инфра-М» активно развивает собственную сеть «Мастер-книга», насчитывающую около 100 магазинов в различных регионах России. Достаточно сказать, что половину из них – а это без малого 50 точек – сеть открыла в последние полтора года. В свою очередь, издательство АСТ целенаправленно продвигает на рынок сеть «Буква», которая уже сегодня включает свыше 200 магазинов, и намерена до конца года увеличить это количество на четверть.

Книжные M&A. О том, что российский издательский бизнес движется в правильном направлении, свидетельствует и начавшаяся в отрасли волна слияний и поглощений. Так, в конце мая этого года стало известно, что группа «Аттикус Паблишинг» предпринимателя Александра Мамута (ему уже принадлежат издательства «Махаон» и «Иностранка», а также сеть «Букбери») объединяется с «Азбукой». «Логика Мамута понятна: сегодня в Твери он строит современный полиграфический комбинат стоимостью $62 млн, – комментирует Владислав Исаев. – Объединение позволит ему сразу загрузить 20–30% мощностей своими книгами, и, следовательно, быстрее окупить вложения в оба проекта». Ожидается, что оборот холдинга вырастет до $150–200 млн.

Кроме того, объединение издательских портфелей «Махаона» и «Азбуки» сделает ЗАО «Азбука-Аттикус» ведущим игроком на рынке детской литературы. А «вес» этого сегмента в 2007 году составил не менее $400-430 млн, и в ближайшие 3–5 лет он будет расти не менее чем на 20–25% в год. Что ж, если наблюдаемые сегодня в отрасли благоприятные тенденции будут развиваться, то застой рынка сменится новым ростом.

И снова о русском фэнтези (подборка из интернета)

Berserk — Sun, 05 Oct 2008 11:36:56 GMT

Просто от нечего делать полазал по интернету, желая все-таки уяснить для себя,что же такое русское (славянское) фэнтези. Честно говоря, не густо. Вот небольшая подборка:

Писать надо уметь!

«Я скажу сейчас крамольную вещь. Я могу представить себе (по крайнем мере, в теории) сказочный роман, написанный на основе западной мифологии, и он будет славянским фэнтези. И наоборот – можно писать про кикимор, полудниц и волкодлаков, а вещь это будет славянской лишь по названию. На самом деле главный водораздел между тем и этим вот где: славянское фэнтези рождается или родится вместе с мощным, самобытным литературным произведением. С оригинальным, не подражательным по духу произведением! Это главное».

Валентин Маслюков

Наши мифы живее всех живых

«Народная традиция России насквозь пронизана язычеством. Устная народная традиция России сохранила на редкость архаические представления, давно ушедшие из сказок Западной Европы, приглаженных литературными обработками, морализаторствующими проповедями и жеманными придворными изысками. При чем народные сказки, былины, песни, пословицы и поговорки -- далеко не единственные свидетельства прошлого. Многочисленным критикам фэнтези не мешало бы пожить в деревне, и тогда бы они обнаружили, что лешие и домовые, банники и полуденицы до сих пор являются привычными существами для многих деревенских жителей, причем не только стариков. Они бы знали, что перешагнув рубеж третьего тысячелетия сельские жители по-прежнему пытаются воспроизвести в убранстве своих домов древние мотивы, что сидя перед телевизорами они до сих пор пользуются старинными прялками (или же новыми прялками, сделанными в точности по старым образцам), сохраняют народные промыслы, уходящие своими корнями в седую древность, празднуют рождения и свадьбы, провожают умерших так (или почти так) как это делали наши предки-язычники».

Юлия Белова

Долой абсолютизм!

«Нам всем знакома традиционная фэнтези с эльфами, драконами, гномами и гоблинами, базирующаяся на легендах о Короле Артуре и рыцарях круглого стола, кельтских и ирландских мифах и сказаниях. Славянское же фэнтези - это древнее мифологическое знание, некая попытка художественными средствами хоть отчасти передать мировоззрение древних славян. Ведь в том мире человек был тысячами нитей связан со всей средой своего обитания, каждый его шаг, каждое действие имело ритуальное значение. И основной задачей каждого праздника, каждого обычая, каждого поступка и даже любого бытового действия было поддерживать правильные отношения с миром: с лесом, рекой и песком, со своими и чужими, с живыми и мертвыми, с этим светом и тем. И судьба самого человека, его семьи и рода, счастье или несчатье, здоровье или болезнь, голод или изобилие напрямую зависело от того, насколько хорошо налажено взаимодействие человека и мира.

Взаимосвязь эта за прошедшие века никуда не делась, только вот человек “малость” подрастерял связь со своим миром. И если вернуть эту связь, прочитав одну-две книги вряд ли возможно, то представить как могла выглядеть и осуществляться эта связь - вполне осуществимо. Именно поэтому в нашей мифологии, несмотря на обилии Кощеев, кикимор, домовых, леших, Бабы Яги и прочей нечисти нет и не может быть абсолютного зла, как, впрочем, и абсолютного добра. Герои не борются с Абсолютным Злом за Счастье для всех, а в соответствии с традициями “загадочной русской души” задумываются прежде всего о человеке, его месте в мире и борьбе добра и зла прежде всего в человеческой душе. А значит и герои славянской фэнтези, и любой из нас вполне может отыскать в себе ростки света и увидеть рождение нового солнца…»

Kali

«Хм... почитал все вышенаписанное, и сложилось у меня мнение, что "славянское фэнтези", точнее "русское фэнтези" заключается не в антураже (посконная рубаха да вонючие онучи), ни в псевдоисторической базе (о славянах и их диких предках), а в идеологии - главная идея: "Нет ничего абсолютного". Не бывает ни абсолютного добра ни абсолютного зла, не бывает ни окончательной победы ни окончательного поражения ("В каждом поражении зреют зерна будущих побед" С.Экзюпери ("Письмо к заложнику")). Кстати, давно прочитал у кого-то из русских философов (кажется князь Трубецкой), что Россия никогда не была верующей христианской страной, она всегда оставалась в массе своей суеверной языческой. А отсутствие идеи абсолюта это как раз признак язычества. Может мои выводы и неверны...»

Momus

Рубили с плеча

«Вообще-то, чистое восточно-славянское (русско-белорусское, украинское - под вопросом для меня) фентези редко встречается по понятной причине. Слишком мало материала в плане легенд, сказаний, волшебных сказок и так далее. Когда крестили Русь, то делали это с таким размахом, что от прежней системы верований мало что осталось в памяти.

Ведь наиболее яркие образцы (Семенова, Григорьева) к фэнтези относятся с большой натяжкой. Это скорее исторические романы. Никитин ближе к фэнтези, но и у него очень бедный набор персонажей. Змей-горыныч, былинные богатыри, боги и богини (Перун, Сварог, Род, Дана), упыри и все. Еще остров Буян и Алатырь-камень. А те, кто хочет создать полностью сказочный мир, вынуждены заимствовать у соседних народов».

Tim

(Касательно крещения – прочитал и сразу вспомнилось до боли знакомое:

«До основания разрушим, а затем

Мы наш мы новый мир построим...»

Все-таки как издалека идут подобные «традиции» рубить все под корень! Аж со времен крещения Руси. Забавно. В общем, не удержался, чтобы оставить без комментариев. Берсерк).

Маленько опошлили жанр

«ЛЕТАЮЩАЯ СТЕЛЬКА

Немного о «фэнтези» и фильме «Волкодав»

Никогда не относил себя к любителям жанра фэнтези, но лет пять назад честно попытался прочитать роман Марии Семеновой «Волкодав». Я, конечно, не поверил тогда отдельным коллегам-преподавателям с кафедры дореволюционной отечественной истории нашего университета, утверждавшим, что это «ценная вещь, настоящее славянское фэнтези», но надеялся, что хотя бы как легкое чтиво на сон грядущий эту книжку можно будет использовать.

Помнится, что окончательно я не выдержал и расстался с «Волкодавом» примерно на странице эдак 50-й или, может, сотой, после того как по какому-то там бережку пошли мертвяки, которые были убиты главным героем ранее и еще тогда успели мне надоесть. Бывает такого сорта «литература», которую можно читать, хотя бы пропуская страниц по 10-15. «Волкодав», по моему мнению, даже на это не годился.

Так что бурную рекламную кампанию к выходу фильма Николая Лебедева «Волкодав» («премьере года»!) я воспринял даже с некоторым энтузиазмом: все-таки привык дочитывать (или хотя бы пролистывать) начатые книги, а тут вот потерпел поражение, так, может, хоть киноверсией восполню пробел, размышлял я, не может же целый жанр (то бишь «славянское фэнтези») быть совсем уж пустышкой, читают же люди и масса поклонников есть…

Фильм оказался лучше книги в том смысле, что до его окончания я досидел в кинозале без особых проблем. Хотя, если уж откровенно, - чепуха полная. Начинается фильм со сцены геноцида одной небольшой деревеньки, в которой живет род Серых Псов. Там всех жестоко и как-то тупо, непонятно зачем, даже без особого энтузиазма, убивают, да еще и сжигают все постройки, ничего даже не разграбив.

В следующем эпизоде единственный выживший сын кузнеца по кличке Волкодав в отместку убивает одного из руководителей кровавых убийц по кличке Людоед и сжигает его замок. Однако потом попутно выясняется, что жив еще другой лидер убийц – Жадоба - и к концу фильма его тоже надо будет убить. И так сходится, что Жадоба, оказывается, хочет взять в плен княжескую дочку (кнесинку) Елень, потому как только ее кровь позволит ему открыть Небесные Врата и освободить от каменных оков богиню зла Морану, а именно к этой самой кнесинке устроился телохранителем Волкодав.

Такая вот унылая схема, практически более ничем не расцвеченная. Я, например, теоретически допускаю, за что можно любить жанр фэнтези. Наверное, за причудливые выдуманные миры, в которых есть что-то от настоящей истории и что-то из эпоса, мифов, легенд и добавлено что-то еще свое, уникальное, от автора, в результате чего получается по сути какая-то большая игра, которая и фантазию будит и в которую не только детям, но и взрослым интересно сыграть.

«Волкодав» предлагает нам голую схему, из которой выпирают навязшие в зубах голливудские штампы и образы. Главный злодей фильма Жадоба весь фильм ходит в шлеме, мало чем отличающимся от шлема Дарта Вейдера из «Звездных войн», и говорит соответственно замогильным голосом. А у Волкодава в конце, во время сражения с ожившей Мораной, каким-то образом оказывается в руке световой меч джедаев, только высотой до самого неба. Про частые совпадения с «Братством кольца» даже говорить не хочется. Отношения Волкодава с кнесинкой Елень карикатурно напоминают отношения героев Кевина Кестнера и Уитни Хьюстон из фильма «Телохранитель». Только, конечно, Кестнер обаятельный, а Волкодав в исполнении Александра Бухарова что-то невыразимо скучное – ходит весь фильм с меланхоличным выражением лица, всем помогает, машет мечом и еще время от времени вступает в своем сознании в эзотерический контакт с какой-то пожилой женщиной по имени Мать Кендарат.

Теоретически расцветить образ Волкодава, наверное, должна была прирученная им летучая мышь, которая весь фильм сидит у него на плече. Но мышь эта - само по себе существо достаточно противное и оттого обаяния Волкодаву не прибавляет. Зато она вроде чеховского ружья, которое весь спектакль висит на стене и когда-то все равно должно выстрелить. Что и происходит в финальном, кажется, сражении, когда она в ответственный момент кусает противника Волкодава в глаз и тем самым спасает своего хозяина от верной погибели. Хотя впрочем, у летучей мыши есть еще одна важная функция – в самом «хэппи энде» она хватает волшебный кусок то ли пергамента, то ли дерева со священными письменами, которые позволили открыть Небесные врата, и летит с ним куда-то ввысь. Непонятно только, почему этот самый пергамент воплощен создателями фильма в форме стельки из-под обуви. Зато это, наверное, действительно единственный сильный и оригинальный образ во всем фильме: летучая мышь, летящая под величественную музыку к солнцу со стелькой в зубах…»

Андрей Коновал

(Простите, не удержался – поставил. Жаль и книгу, и автора книги, и опошленный жутким фильмом (тут автор рецензии прав) жанр. Лучше бы и не брались экранизировать, ей-Богу! Берсерк)

И уже позитивно о перспективах:

«Постепенно затрагивают структурные перемены в книжном бизнесе и художественную литературу. Издатели активно ищут «нераспробованные» российским читателем жанры, которые смогли бы «выстрелить» так же, как в свое время «иронические» детективы. «Совершенно ясно, что женский детектив сегодня постепенно уходит с рынка, – говорит литератор Дмитрий Быков. – Типажи справедливого мента и благородного бандита также теперь мало кому нужны. Думаю, что бестселлерами ближайшего будущего станут славянское фэнтези и, учитывая государственную политику последних лет, конспирологические детективы о кружащих вокруг врагах и т. д.»

Александр Макаренко

(Вот только что нам издатели-то в качестве русского фэнтзи на обед подадут? Берсерк)

Мои первые собаки (с собачьего Форума)

OLGA — Thu, 12 Jun 2008 12:27:39 GMT

Это Баз:

Лучшая собака на свете.

А это маленький домовенок Киви:

Она редкой породы - скай-терьер

Все мои собаки, в том числе Баз и Киви, пришли ко мне сами.

Можно сказать, выбрали меня. Но их истории потом.

_____________________________________________________

Моей первой собакой была эрделька Нелька. Мне было 12 лет и я уговорила отца купить щенка. Втайне от мамы, которая не хотела собаки в доме, мы с папой пришли в клуб ДОСААФ и нам посоветовали взять щенка эрделя. Так у нас появилась Нелька: хитрая, вредная и очень всеми нами любимая.

Мы ходили с ней на занятия по курсу общей дрессировки, даже пробовлаи на выставки, но она оказалась "переростком" и выставки накрылись.

Нелька считала себя полноправной хозяйкой в доме и постоянно ругалась с моей мамой кто из них будет сидеть перед телевизором на диване или стоять у плиты (когда жарят курицу). У Нельки были ложняки и тогда все миои мягкие игрушки ( мишки и т.д.) перекочевывали к ней. Она позволяла их брать в руки, при этом ходила следом, и, заглядывая в глаза, скулила, умоляя отдать ей "щеночка". Когда Нельке исполнилось 8 лет, а мне соответственно 20, у меня появился некий иногородний ухажер, который постоянно собирался переехать жить в Питер и обменивал свою квартиру. Квартиру он в итоге обменял и на время переезда "скинул" мне свою собаку - трехмесячного щена восточно-европейской овчарки по кличке Дик.

Переезд не осуществился, ухажер со мной поссорился, а вот собаку он у меня просто "забыл". Нелька отнеслась к Дику очень ответственно: постоянно его воспитывала. Она не разрешала ему лазать на кровати, грызть обувь и далеко убегать на прогулке. Может поэтому Дикуля вырос очень воспитанным мальчиком. Редким по послушанию и желанию угодить хозяевам. Он вообще не знал, что такое поводок, беспрекословно выполнял все, что скажут. Иногда я у магазина: говорила: "Место" и шла покупать, а потом, выходя, вообще забывала, что пришла с собакой и топала себе восвояси. А Дик честно сидел, смотрел в спину и даже не сдвигался с места. Однажды я вспомнила о нем уже миновав две улицы. Вернулась. Он был таким грустным... Увидел меня, заколотил хвостом, но с места не двинулся, пока не разрешила. Дик научил моего сына ходить - сын впервые встал на ноги, держась за его холку.
Когда умерла Нелька, Дику было уже 4 года. Он очень тосковал: ходил по дому, искал ее, несмотря на то, что Нелька к старости стала весьма вредной, хоть и обаятельной, старшенцией. Может из-за такой вот тоски Дик, очень заносчивый с кобелями, спокойно принял в дом 9-тиемесячного миттеля Булю, а по родословной Сэмуэля-Ирли-Берримора.

Миттелюха достался нам от бабушки-соседки по дому, которая, видите ли, думала, что миттель должен вырасти не больше болонки и писать дома на газетку. Когда оказалось, что Сэмуэль-Ирли-Берримор писает на газетку так, что лужа растекается на весь коридор, не очень адекватная бабуля решили срочно кому-нибудь его всучить. Ходила по улице и буквально любого встречного вопрошала: "Вы собачку не хотите? Хорошую собачку, с документом, но о-о-очень уж большую!" Я застала ее в тот момент, когда она в слезах и соплях брела к парадной на ходу причитая что-то про усыпление и Божью кару. В итоге Буля составил кампанию скучающему в одиночестве Дику. Это была пара что надо! Булька - умный, невероятно шебутной, и строгий, преданный Дик.

Булька заводился на всех крупных кобелей, начинал драку и тут же несся под защиту Дика. Дик разбирался с любым Булькиным врагом в два счета. Хотя, конечно, он воспринимал летящих на него чужих кобелей за своих личных врагов. Зато хитруго миттулюгу он ни разу даже не пытался прикусить. Да и Буля, будучи очень умным, его не провоцировал. Зато таскал на двоих еду со стола и честно делился. Потом Дик заболел. Неизлечимо и безнадежно. Ему было 8 лет. Он болел долго - два с половиной года. У меня рука не поднималась его усыпить. Дважды принимала такое решение, дважды одевала ему поводок и вела едва ковыляющего бедолагу к ветеринарке... Он шел так же послушно, как делал все, что я просила. Наверное он и жил-то лишь потому, что этого хотели его обожаемые хозяева. Он так же безропотно умер бы. А я не могла его усыпить. Ревела, тащила его обратно, ревела дома из-за того, что не прервала его мучения... Булька в то время отошел на второй план. И будто понимал это - был тише воды, ниже травы. Однажды вызванный в очередной раз по неотложке ветеринар, посмотрев на Дика, сказал: "Девушка, а чего вы меня вызывали-то? Мне тут делать нечего. Я не знал, что вызван к садистке. Неудели вам так нравится 2 года смотреть на умирающее животное?" Я до сих пор благодрна этому незнакомому ветеринару. Благодаря ему Дик умер легко и быстро. Он прожил 10 с половиной лет. А Булька остался один... .

Но про Бульку мне писать трудно. Это замечательный пес. Не лучше и не хуже прежних моих собак, просто другой, но такой же чудесный. Я не пишу "был", потому, что Булька не умер. Когда ему исполнилось 16 лет, он, уже старенький и слепой, просто ночью ушел с дачного участка. Мы искали его всем садоводством - его очень любили и знали многие, он часто ходил в гости к знакомым людям, порой за две-три улицы... Не нашли... Именно тогда папа впервые освоил компьютер, только для того, чтоб писать объявления о пропаже Бульки и лазать по сайту Потеряшки. Вот по одному из таких объявлений и откликнулась девушка-куратор Базика...
Ладно, про Базика я рассказывать не буду, поскольку тут тема вообще о первой собаке. Но вот не могу я разделить своих собак на первую или вторую! Мне кажется, что они все стоят в одном ряду, поскольку каждая из них была как бы первой: особенной, не похожей на других.